Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Кто-то снова толкнул Аверина. Он не успел обернуться, как его сзади крепко схватили за шею. Несколько секунд  продолжалось молчаливое противоборство: Аверин изворачивался, пытался руку скинуть, а она, сжимаясь все сильнее, пригибала его к полу и разворачивала в ту сторону, куда ушел сторож. Аверин наконец вырвался и побежал в единственно доступном направлении. За углом он увидел Вахромеева, который, положив фонарик на пол, возился с дверью. Чуть поодаль высилась, разделяя коридор надвое, решетка из толстых прутьев.

— Ваш племянник... шутки! — выкрикнул Аверин не в состоянии выстроить внятную фразу.

— А это не племянник, — спокойно ответил сторож, ковыряясь б замке. — Тут еще Диплодок Иваныч имеется, такой баловник, хоть святых выноси. Всегда так: санкционируй дурака, он и лоб не пожалеет. И ладно еще только свой собственный, а то ведь... Напугался?

— Чушь какая-то... — Аверину не хотелось признаваться в испуге: внутри у него все тряслось. — Он что, ненормальный?

— Это еще с какой стороны посмотреть. — Вохромеев совладал с дверью и, прежде чем войти, позвал: — Идите сюда, Диплодок Иваныч, я вам каши дам.

Диплодок Иваныч оказался мужчиной баскетбольного роста, три четверти которого приходилось на округлое яйцеобразное туловище, увенчанное маленькой головкой. Освещенный снизу фонариком, он представлял внушительное зрелище, и Аверин инстинктивно отступил в угол, образованный стеной и решеткой. Но Диплодок Иваныч не удостоил его вниманием и замер перед открытой дверью, как будто не решаясь переступить порог, за которым Вохромеев при свете керосиновой лампы гремел мисками.

Аверин испытал острый соблазн сбежать. Вполне можно было проскользнуть незамеченным, но сначала он вспомнил, что есть еще племянник Семен, встреча с которым в темном холле — кто его знает? — тоже ничего приятного не сулила, потом про собаку, охраняющую крыльцо, а когда все-таки решился, было поздно — Диплодок Иваныч, прижимая к груди большую миску, отошел от двери и загородил проход.

— Каша! — сказал он торжественно.

— Еврипид! — заорал Вохромеев. — Где же ты, Еврипид, мать твою за ногу! Без ужина оставлю! — и уже тише — Аверину: — Не тушуйся. Сейчас накормлю свое воинство, и будем чаевничать.

Почему-то Аверин подумал, что Еврипидом зовут собаку, и даже подивился такой странной кличке, но он ошибся. Из темноты стремительно вынырнул сухонький старичок, схватил миску и так же стремительно исчез.

— Каша! — умильно повторил Диплодок Иваныч.

Будто отпочковавшись от его покатого бока, перед дверью возникла еще одна фигура, закутанная в одеяние не по росту, со свисающими ниже колен рукавами, — то ли ребенок, то ли карлик.

— А мне каши? — сказал человечек.

— Сейчас, Семен, потерпи немного, — выкрикнул Вохромеев, — не видишь разве, гость у нас, дорогой гость, последний! Скатерку постелим, стол сервируем. Возьми фонарик и слетай за помидорками. Ать-два!

— Туда Семен, сюда Семен. Нашли официанта.

— Тогда я Диплодока Иваныча пошлю. Он и в тумане руку мимо рта не пронесет. Уже сейчас я знаю, что сожрет он почему-то именно твою долю.

— Давай миску для помидоров, — сказал Семен.

Когда он, размахивая рукавами, удалился, Вохромеев поставил на стол две кружки, налил в них из большого термоса и снова крикнул:

— Диплодок Иваныч, Еврипид! Извольте чаю! — и добавил, будто считал необходимым объяснить Аверину: — Каша холодная, зато чай теплый. Готовим раз в день, по утрам, газ экономим.

— Чай! Теплый! — провозгласил Диплодок Иваныч, принял кружку и одним движением опрокинул ее в широкий рот. — Еще чаю, — сказал он, переведя дух.

Еврипид пил мелкими глотками и успевал оглядываться, будто ждал от кого-то подлой каверзы; тень от помпончика его вязаной шапочки металась по стене. Допив чай, он поставил кружку в миску из-под каши и замер, уставившись на Вохромеева.

— Отбой! — скомандовал Вохромеев, не обращая внимания на протянутую кружку Диплодока Иваныча. — Писаньки и бай-бай.

Он поднял с пола фонарик и отпер решетку, которая натужно заскрипела петлями. Круг света выхватил за решеткой, в конце коридора, лестницу.

— Смазать надо, — задумчиво произнес Диплодок Иваныч.

— Ни хера не надо, — отмахнулся Вохромеев и сказал Аверину: — Проходи в комнату и дожидайся Семена.

У Аверина на языке ворочались тяжелые, как камни, фразы; компания, в которую он попал, нравилась ему все меньше. Он промолчал и только кивнул в ответ.

Другого момента уйти без долгих объяснений могло и не представиться. Аверин взял со стола лампу и направился в холл, надеясь, что навстречу не попадется Семен с непонятными в январе помидорами. Пришлось бы тогда выдумывать что-то — в сущности, продемонстрировать, что он боится этой странной компании.

Лампа светила не так ярко, как фонарик, но зато равномерно во все стороны. Аверин оглядел холл: одну стену почти целиком занимал высокий, под самый потолок, парадный вход, которым, вероятно, не пользовались — почти вплотную к нему на широком постаменте стоял чей-то бюст; справа, где Аверин надеялся найти дверь, висела доска почета с отбитым краем и десятка полтора плакатов сангигиенической агитации. Аверин в недоумении прошел вдоль стены, никаких признаков двери не обнаружил и заглянул за постамент. Свет лампы тускло отразился на бронзовой ручке в виде медвежьей головы. Он тронул косматый лоб медведя и вздрогнул от неожиданности — массивная дверь отворилась легко и без звука.

Аверин проскользнул в образовавшуюся щель, машинально прикрыл дверь за собой. Он очутился в тамбуре, напротив другой двери, рванул ее на себя, но все опять получилось противоположно его ожиданиям — дверь будто срослась со стеной. Он поставил лампу на пол, уперся ногами и повторил попытку, но лишь выворотил ручку из гнезда. В сердцах он выругался, повернул назад и с опозданием понял, какую глупость сотворил. Дверь, через которую он попал в тамбур, с этой стороны ручки не имела.

Аверин попытался воспользоваться только что сломанной ручкой, как рычагом, но ничего не вышло, и он засуетился, заметался от одной двери к другой, пока не свалил лампу, которая погасла прежде, чем он успел что-либо сделать. Он стал шарить по полу, пачкая руки в керосине, и вспомнил про отсыревшие спички — что не сможет зажечь лампу по той же причине, по которой весь день не курил. И к тому же... На нем не было пальто со спичками в кармане, оно осталось на скамейке, где он так неожиданно задремал. Он сообразил с опозданием, во что был закутан карлик Семен.

Пальто поменяло все планы — такое зло взяло Аверина! Даже если бы его внезапно осенило магическое слово, способное распахнуть дверь во двор, он вряд ли воспользовался бы им. Мысль о почти новом пальто, стоящем по нынешним ценам три зарплаты, вытолкнула его из ирреального мира тумана и полумрака в нормальную жизнь. Аверин забарабанил по двери, ведущей в холл, кулаками. Потом развернулся, прислонился к ней спиной и стал бить ногами.

Так продолжалось немало времени. Он уставал, останавливался передохнуть, стучал, кричал, садился на пол, вскакивал, чтобы нанести ногой с размаху, что есть силы, один-два удара, вслушивался — тишина вокруг была соткана из шорохов. Вконец утомившись и отчаявшись, он сполз по стене и замер в нелепой позе — уперев локти в колени и сцепив пальцы на затылке.

Когда его обдало неожиданным сквозняком, он поначалу не шелохнулся. Лишь помедлив, осторожно протянул руку и на ощупь определил, что не ошибается, — дверь, будто сама, приоткрылась. В холле стояла все та же непроницаемая тьма. Аверин сделал несколько шагов по направлению к коридору, но почувствовал чье-то присутствие и остановился. Его охватил страх; в замкнутом пространстве тамбура он не ощущал себя таким беззащитным, а здесь сразу померещилось нечто мерзкое. Против воли это нечто оформилось в четкий образ, и он содрогнулся, потому что вообразил многосуставчатые мохнатые паучьи лапы, тянущиеся к нему со всех сторон.

— Кто здесь? — сказал он, как ему показалось, твердым голосом.