Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Диплодок Иваныч свернул с дорожки и понесся большими скачками между деревьями — как будто в сторону от реки. Чтобы не свалиться и уберечься от веток, Аверин пригнулся, упер подбородок ему в темя, покрытое редкими засаленными волосами.

— А у лодки меня встретит Вохромеев. Так? — прошептал он своему скакуну в самое ухо.

— Так! — ответил Диплодок Иваныч и остановился, как вкопанный.

Аверин кулем упал на землю. Рядом с ним темнела лодка, а чуть дальше матово блестела спокойная, как зеркало, вода; и не было никакого Вохромеева — не было! Аверин суетливо запрыгнул в лодку, закричал:

— Толкни меня! Подтолкни!

— Подтолкни, — сказал Диплодок Иваныч, и лодка, получив мощный толчок, отплыла от берега.

Со всех сторон Аверина окружил туман. Он взялся за вставленные в уключины весла и обнаружил, что лопасти у них спилены и оставшиеся палки едва достают до воды. Сгоряча он стал грести руками, но скоро вымок, и — главное — в какой-то момент ему показалось, что лодка развернулась и возвращается к берегу. Он бросил грести, опустился на узкую скамеечку и сидел так несколько минут, уставясь в захламленное дно лодки, а она едва ощутимо двигалась внутри колонны тумана.

— Вохромеев уже хватился... Ищет? Нет, не ищет. Весла свежеспиленные... кто, как не он... Не Семен же. Семену это не нужно, ему другое нужно. Чтобы я исчез. А лодка... Вода поднимается, а лодка непривязанная на берегу, у самой кромки. И не уплыла, и с места не сдвинулась? Вохромеев... кто, как не он?.. Все блеф, все игра, кошки-мышки. Но почему со мной?.. Так я ведь все равно уплыть могу. — Аверин встрепенулся, будто сделал открытие. — Вохромеев! — закричал он, что есть мочи. — Ты слышишь меня? Я все равно могу уплыть!

— Плыви на здоровье, мил человек! — раздался где-то совсем рядом голос Вохромеева. — Счастливого пути! Кто ж тебе не даст?

Аверин пробрала крупная дрожь.

— Я знаю, кто ты, Вохромеев. Ты — черт! — сказал он.

— А вот и не угадал, — с готовностью отозвался сторож.

— Или я сам с собой разговариваю? — тихо произнес Аверин.

— А? Что ты сказал?

— Я разговариваю сам с собой?

— А как же иначе? Мы все только и делаем, что говорим сами с собой. Точнее: только сами с собой и говорим.

— Это я уже слышал: и молимся только себе, и говорим только с собой... — Аверин стал тихонько отгребать в сторону. — Если ты не черт, то очень хочешь, чтобы тебя считали за черта...

— Не хочу. Ничего такого я не хочу. Ты меня за меня считай, и не надо ничего больше. Э, да ты уплываешь?

— Уплываю...

— Семь футов под килем!

Аверин снял пальто и пиджак, закатал рукава по локоть, но грести на этот раз ему пришлось всего ничего. Едва ли прошла минута, прежде чем нос лодки ткнулся в берег.

— Вохромеев! — крикнул Аверин.

— Чего? — ответил сторож издалека, как будто и впрямь с другого берега. — Соскучился уже?

— Как же так? Почему ты отпускаешь меня, Вохромеев?

— О, санкта симплицитас!

— Это как... святая глупость, так?

— Да, пожалуй, и глупость... Недосуг мне, замполит. Ты отлыниваешь, гуляние на лодках опять же... А мне сборами руководить надо. Пойду я. .

Аверин промолчал. Но немного погодя не выдержал и позвал:

— Вохромеев!..

Никто не ответил. Аверин выбрался из лодки и неожиданно обнаружил под ногами уложенные с наклоном каменные плиты. Что-то здесь было не так. Вытащив лодку на плиты, он пошел между деревьями. Метров через пятьдесят из тумана проступила стена, и Аверин внезапно понял то, что просто обязан был заметить раньше: Диплодок Иваныч не вывез его за ворота. Он как мог быстро вернулся назад, но у лодки не задержался и направился вдоль воды. Каменные плиты кончились, но береговая линия всюду была одинаково ровной. Она плавно закруглялась, и вскоре ботинки Аверина снова застучали по плитам. Запыхавшись, он сбавил темп и только поэтому не налетел на лодку. С борта свисал рукав пальто.

— Вохромеев! — закричал Аверин в отчаянье. — Семен! Еврипид! Диплодок!

Никто не отозвался. Его обманули, его опять обманули! Аверин дернул лодку на себя — она проскочила по влажным плитам метра на полтора...

Через четверть часа он с лодкой был уже далеко от круглого, как циркулем очерченного паркового пруда. Каждые две-три минуты он менял позицию — то, пока не уставали пальцы, тащил лодку за небольшое железное кольцо на носу, то толкал ее сзади. Лодка легко скользила по ровному; хуже становилось, когда впереди оказывался хотя бы небольшой подъем. Лодка шла юзом, и несколько раз, пытаясь удержать ее, Аверин падал на колени. Брюки насквозь пропитались грязью, но он уже не замечал этого.

Он продвигался вдоль внутренней стороны стены к тому месту, где она уходила под воду. Нос лодки все чаще цеплялся за выходящие на поверхность корни, застревал между деревьями, но Аверин, как заведенный, шел а точнее, полз — вперед.

— Вот-вот, скоро уже, вот-вот, скоро уже... — успокаивал он себя.

Наконец наметился спуск. Не успел Аверин сделать и двух шагов, как крутизна стала критической; лодка нагнала его, поддала под коленки. Он отпустил кольцо, придержал ее за борт и в ту секунду увидел сквозь туманную дымку отсвечивающую внизу воду.

С предосторожностями он спустил лодку с небольшого обрыва, прыгнул в нее, чудом не опрокинув, и лишь после этого, оглядевшись, понял, что угодил в ловушку. Лодка покачивалась среди лесного мусора во рву, наполненном талой водой. Аверин проплыл, поспешно отталкиваясь от стенок, по периметру рва и убедился, что вытащить лодку наверх невозможно. Все же он сделал несколько мучительных попыток, но только напрасно растратил силы и окончательно измарался в грязи.

Выход, впрочем, был. Оставив лодку во рву, он выбрался наверх и пошел, выдерживая прежнее направление. Он вышел к стене и почти сразу под ногами захлюпало. Переступая с кочки на кочку, он прошел еще немного, пока не убедился наверняка, что перед ним открытая вода. Она продолжала наступать широким фронтом. Перепад высот здесь почти не ощущался — вода скоро должна была добраться до рва и залить его.

— Подожду, — сказал он. — Куда мне спешить? Мне ведь некуда спешить. Чего молчишь, Вохромеев?

Ответа не было. Аверин вернулся ко рву и забрался в лодку.

— Вохромеев... — позвал он еще раз. — Прячешься, значит... На кой тебе это? Что, тоже спешить некуда? Так ведь сборы у тебя. И куда это ты собрался, Вохромеев? От себя не убежишь. Как быстро ни беги, как пятками ни сверкай, а все останешься на месте, и со стороны если смотреть, то и выйдет, будто просто ножками сучишь. Я знаю... Я знаю, как это бывает, я знаю, Вохромеев. И думаешь... нет, неужели ты думаешь, что я понял все только благодаря тебе?.. Хотя ты прав, без тебя мне вряд ли было бы разобраться. Я без тебя как слепой был, искал чего-то, будто мне чего-то было нужно: то ли истина, то ли покой, то ли спасение души. И ведь мне чего-то точно было нужно. Только что — вот вопрос! Так велика потребность и так неясна цель, что... Поверь, Вохромеев, я благодарен тебе. Ты помог понять мне, что не было у меня никакой цели, а был самообман, и ничего мне нужно не было, врал я себе, крал у других и сам у себя и глаза закрывал, чтобы не видеть ничего и честным оставаться. И Надежда мне была не нужна, не к ней я шел, а от себя бежал, она просто случайно на дороге попалась. Без цели бежал, без смысла — главное убежать, а там посмотрим. Ведь убежать было почти как победить, а кто ж победителя судит? Только вот победить в этой игре невозможно: когда себя побеждаешь, то все равно в конечном счете проигрываешь. Это выражаться так хорошо фигурально... Ты меня слышишь, Вохромеев? Ты же любишь, когда фигурально... О чем это я? Да! Так вот; от себя бежать глупо и бесполезно. И тебе, Вохромеев, тоже бежать глупо. К себе и прибежишь... Знаешь, о чем я подумал вдруг? Мы же с тобой похожи, мы же как братья, даже говорим иногда похожими словами. Думаешь, это ты меня довел до ручки? Нет, это я сам себя довел. И ты сам себя доведешь, если уже не довел... Чушь несу, да? Или, может быть, ты думаешь, я прикидываюсь? Ты же прикидываешься невесть кем, хотя и не нужно тебе это, потому что ты и так невесть кто. Кстати, кто ты, Вохромеев?.. Молчишь?.. Ладно, молчи. Знаешь, на чем ловлю себя? Наплевать мне на тебя и все твои уловки и обмолвки, случайные и неслучайные. Скучен ты, неинтересен мне, хотя и страшен. Страшен, а все равно наплевать, вот такой парадокс. Руки дрожат, когда о тебе вспоминаю, а все равно наплевать... Наверное, это оттого, что ты мне ни на фиг не нужен, а я тебе совсем наоборот, пусть даже ты и презираешь меня сверх меры. Вот только зачем я тебе нужен, понять не могу. Может быть, как зеркало, чтобы пенять на него, раз своя рожа крива? Впрочем, это я повторяю твои слова... Слушай, Вохромеев, может, ты за то и презираешь меня, что я на тебя похож, свое во мне презираешь, а?.. И молельная эта твоя... Что там у тебя в раме? Бог на облачке? Черт с рогами? Ох, Вохромеев, я, кажется, догадываюсь: ты настолько прост, что не можешь не казаться невероятно сложным. Ты растекшаяся амеба, которая корчит из себя океан. Вохромеев, ты сам себе веришь?.. Что, смеешься?.. Смеешься? Ты... здесь...