Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Он застонал, в ужасе пытаясь вспомнить, когда в последний раз ощущал свои руки: у него не было рук, его лишили рук! Тело выгнулось, и какое-то мгновение он касался лишь пятками пола и теменем стены; потом рухнул, корчась. Протяжный жалобный звук рвался из его горла и на выходе терял звонкость, становился глухим, похожим на мычание. Каким-то чудом он услышал голос Вохромеева:

— Рис был теплый, и чай сегодня горячий.

Вспухая до невероятных размеров, растягивая, раздвигая на стыках черепные кости, в голове Аверина заворочалась какая-то важная мысль. Но не успел он осознать ее, как его рот взорвался словами. О! Аверин мог поручиться, что не сам произносит их. Он сразу оказался как бы в стороне и с удивлением наблюдал за существом, которое катается по полу, занозя страшное лицо о стружки, и кричит. кричит...

— Руки! Мои руки! — кричало существо. — У меня нет рук!

Перегорела дрожала над ним серебряными блестками. В злом перевернутом мире она походила на поставленную на попа небесную твердь. Лишь когда существо выдохлось — перестало выгибаться и затихло, негромко постанывая, — тряпка откинулась и над существом склонились четверо; двое держали свечи. Аверин, глядевший со стороны, неожиданно увидел, что они, такие разные, на самом деле выглядят на одно лицо. Но он не дал этой мысли развиться — его занимало куда более важное — есть у него руки или нет, потому что он был не только Авериным, но и этим лежащим на полу странным существом. И он сказал:

— Мне по нужде... Развяжите руки...

Он хитрил: станут развязывать — значит, руки есть.

— Давай в штаны! — заржал Семен,

Но Вохромеев разрешительно кивнул, и карлик побежал за ножом, Вернувшись, он перекатил существо на живот и разрезал веревку. В ту же секунду, когда Аверин понял, что хитрость удалась, случилось то, чего он меньше всего ожидал: существо, которым он был и не был одновременно, ощутило руки и в каком-то невероятном прыжке из лежачего положения со связанными ногами бросилось на карлика и нашло его горло.

Что-то хрустнуло под пальцами Аверина, и с этого мига он опять целиком совпал со странным существом. Семен осел на пол, а он побежал, забыв о спутанных ногах, и повалился в полный рост. На спину ему навалилось что-то тяжелое, завернуло руки за спину.

— А вот я тебя тройным морским, — сказал Вохромеев. — Семка, шприц Еврипидов давай!

Семен попытался встать на четвереньки, но схватился за горло и снова растянулся на полу.

— Еврипид, мать твою! — крикнул Вохромеев.

Еврипид унесся вскачь и тотчас вернулся.

— Диплодок Иваныч, придержи его покрепче, чтобы не дернулся, а то иглу погну, — сказал успокоившийся Вохромеев.

Аверин не почувствовал укола. Он лежал смирно и думал, как жаль, что у него снова отобрали руки. И еще: что сегодня похоже на вчера, вчера на позавчера, а завтра будет как сегодня — и так навсегда. Неожиданная разгадка чудилась во всем этом. Она ускользала, как вода из пригоршни, но, казалось, достаточно сделать одно последнее усилие, и все станет на свои места. Аверин сосредоточился на этом усилии и не заметил, как стоящая на ребре небесная твердь опрокинулась на него. Лишь ощутив ее тяжесть, он испугался и закричал, но крик получился беззвучным — потому что Аверин вместе с придавившим его небом провалился куда-то, где спрессованную тишину невозможно раздвинуть голосом.

Возвращался назад он медленно, с остановками, вспоминая и вновь забывая, кто он и почему здесь оказался. Когда же наконец пришел в себя, обнаружил, что лежит в темноте на гладкой деревянной скамье. Он сел, опустил ноги на пол и только тут удивился тому, что не связан.

Хотелось пить. Он провел сухим языком по губам — как наждаком. Доносились шорохи, выдававшие чье-то близкое присутствие, но он не стал просить воды — боялся показать, что очнулся. Лучше было остаться как можно дольше одному и обдумать свое положение.

Странно: в который раз он пытался «обдумать свое положение»,  но ничего не получилось — словно мешало что-то. Вот и сейчас в голове не было ни одной законченной мысли; он поймал себя на том, что думает какими-то неясными образами, наползающими друг на друга — так по рассеянности фотографа в одном негативе совмещаются два, а то и три-четыре независимых изображения.

Непонятно, как выстроилась цепочка: жена — Надежда — Семен. Он попробовал восстановить логическую связь. Жена виновата, что он сошелся с Надеждой. Надежда — что он оказался здесь. Семен... Господи, почему именно Семен?..

Он ударил кулаком по скамье и, забыв о намерении затаиться, выкрикнул:

— Я сошел с ума! — сделал паузу. — Нет, я не сошел с ума! У меня есть, были и будут руки! Я не сошел с ума! Надо взять себя в руки! У меня есть, были и будут руки! Я не сошел с ума!

— Даже к очень бурым скалам обращался с каламбуром, — пропищал голос Семена. — Ишь чего: взять себя в руки. Ты сначала руки в руки возьми.

Аверин понял, что голос идет сверху. Он поднял глаза, но и там была непроглядная темень.

— Я не сошел с ума... — повторил Аверин, с трудом ворочая языком.

Сверху стукнуло, будто в потолке закрылся люк.

Аверин прилег, но тут же перекатился на бок и испуганно вскочил — показалось, что останавливается сердце.

— Если сидеть — не остановится, да? — спросил он у себя, кривя губы в подобии усмешки, но все-таки не лег снова, а остался сидеть, прислонившись к обшитой досками стене и неловко свесив не достающие до пола ноги.

Чтобы не думать о сердце, он заставил себя вспоминать ненужные подробности далеких событий — например, как после свадьбы ездили с женой к морю и какое было лицо у таксиста, который вез их с вокзала в местечко со смешным названием... как же оно называлось?.. Но не в этом дело — важно другое: у таксиста глаза были странного желтого цвета, над левым родинка, как спелая вишня, на щеке — тонкий шрам, уходящий под широкую повязку, окольцевавшую горло. Господи, да что же особенного было в этом таксисте, который совсем не смотрел на дорогу — сидел вполоборота и поминутно гоготал, рассказывая допотопные анекдоты...

Вот оно! Сошлось, наложилось одно на другое — то, что у таксиста было лицо Гаджиева из недавнего сна, и слово «допотопные». Приступ слабости опять сменился возбуждением.

— Потоп! — выкрикнул он. — Потоп! Ковчег!..

Он принялся ощупывать стены, все более убеждаясь, что находится в чреве корабля. С трех сторон узкого помещения стояли скамьи, между ними был втиснут вделанный в пол овальный стол. У четвертой он споткнулся о какой-то ящик и ударился грудью о что-то круглое; на ощупь понял — бочка. На бочке стояло нечто похожее на клетку из тонкой проволоки. Дверей в комнате не было, а потолок нависал над самой головой — Аверин без труда коснулся его.

— Какой еще корабль? — сказал он, опускаясь на скамью. — Просто подвал.

Несколько минут просидел молча, без движения. Вдруг всплеснул руками.

— Не может быть это подвал. Залило бы уже. Потоп, потоп...

Представил страшную картину, как в подвал сверху обрушивается поток вязкой, будто смола, воды. Опять вспомнил, что дом Надежды у реки, в низине. Словно наяву, увидел ее лицо с широко раскрытым ртом, плавающее в черной воде. А в ней задыхается ребенок — его ребенок, его сын. И одновременно он — не только неродившийся сын Надежды, Аверина и Надежды, но и другой сын Аверина, умирающий от астматического удушья.

Надо было что-то делать, как-то помочь.

— Выпустите меня! — закричал Аверин и забарабанил по потолку.

Он кричал и стучал бессчетно, пока вконец не обессилел. Замолчав, он внезапно ощутил, что вокруг полно звуков; впрочем, он не мог вычленить их из тишины и даже не мог поручиться, что они существуют вне его.

— Я слышу, как бьется мое сердце... — прошептал он и в ту же секунду опять почувствовал, что сердце зависает, упал на скамью и продолжил шептать; — Это же было, это же было уже, это сегодня было уже... Тогда не остановилось и сейчас не остановится...

Наверху скрипнуло. Аверин сразу забыл про сердце. В потолке открылся люк, через него проник снопик неживого света, в котором мелькнула, со стуком развернувшись к ногам Аверина, веревочная лестница с деревянными перекладинками.