Господин учитель III. И пришёл слон
Глава 56
Все течет, все меняется
В какой-то момент безумная чехарда событий приостановилась. Жизнь, по ощущениям, вошла более-менее в своё нормальное русло. Ну, насколько это возможно в магическом мире, конечно.
Серебряков выбивал разрешение применять ментальную магию в психиатрической клинике — мы всё ещё лелеяли надежду окончательно исцелить многострадального господина Барышникова. Пришедшая в себя Полина Лапшина жила чрезвычайно насыщенной жизнью. Навещала «родителей» в Барышниково, навещала самого Барышникова и иногда даже умудрялась получать от него адекватные ответы на поставленные вопросы. Безумный французский аферист чувствовал себя плохо, грустил, тосковал и не понимал смысла собственного существования. Экзорцизм обещал быть сравнительно простым, но мы не расслаблялись раньше времени.
Я так и вовсе расслабиться не мог — Полина при встрече бросала на меня неоднозначные взгляды. Я бы списал это на случай и собственное воображение. Девушка очки носит, зрение плохое, мало ли, куда она там в пространство улыбается и что именно оказалось случайно на её пути. Однако она однажды заявилась ко мне на кафедру и, вопреки ожиданиям, заговорила не о Барышникове, а о курсе магии мельчайших частиц.
— Извините, у нас мест нет, — сказал я.
— Я могу постоять…
— Вы не понимаете, боюсь. По квоте на курс можно было взять только тридцать человек.
О том, что Таньку по блату вписали тридцать первой, я умолчал, ни к чему лишние элементы в уравнении.
— Но я могу пойти вольной слушательницей. Мне не нужны документы, я хочу лишь знаний. И умений.
На слове «умений» она так на меня взглянула, что я вспомнил один взрослый фильм, который начинался подобным образом.
— Хорошо, — сказал я.
— Спасибо!
— Хорошо, я предоставлю вам шанс.
— Шанс?..
— Именно так. Видите ли, по мне, может быть, не скажешь, но я — человек замкнутый, можно даже сказать, угрюмый. Интроверт, как говорят за рубежом. Я комфортно чувствую себя в одиночестве, ну, на худой конец, в очень узком кругу чрезвычайно близких людей. Таких, как я, принято почему-то постоянно спасать, вытаскивать, как тонущих в воде рыб, тыкать обалделой мордой в солнце и орать: «Ты только посмотри, как прекрасен мир!». Сейчас вы хотите увеличить круг моего постоянного общения. Я этого не хочу. Академические правила на моей стороне. Я имею полное право вам отказать во имя своего комфорта. Однако я неисправимый идеалист и романтик. Допускаю, что мой предмет действительно вам почему-то важен, и не хочу стоять на вашем пути. Напишите эссе на тему «Почему я хочу изучать магию мельчайших частиц».
Глаза Полины за стёклами очков яростно сверкнули. Она пообещала написать самое лучшее в мире эссе и убежала, видимо, уже крутя в голове формулировки.
Татьяна узнала, что ей не полагается выходить замуж за преподавателя. Фёдор Игнатьевич подтвердил и, смущаясь, добавил, что ему думалось, дочь попросту отчислится из академии и дело с концом.
Сказать, что Танька взвилась до небес — ничего не сказать. В тот вечер досталось всем. И Фёдору Игнатьевичу, и академии, и глубоко порочной системе образования. Когда дошло до насквозь закостеневшей антилиберальной системы общественного устройства, Фёдор Игнатьевич веско прикрикнул и даже стукнул кулаком по столу. Татьяна, сообразив, что забрела уже куда-то не туда, притихла. Несколько секунд сопела, а потом заявила, что сдаст все экзамены экстерном.
— Ты на втором курсе, — напомнил ей папа.
— Я помню!
— И не учишься совсем, на одном фамильяре выезжаешь, — подключился я.
Мой предмет она, кстати говоря, учила лучше всех на курсе
— Между прочим, твою магию мельчайших частиц я знаю лучше всех на курсе! — тут же и возразила она.
— Это у тебя всё от романтизму…
— Подумаешь! Теперь у меня невероятно романтическая цель, которая послужит мне и во всех остальных дисциплинах.
И Танька, не прощаясь, унеслась из-за стола в библиотеку.
— О горе нам, — вздохнул Фёдор Игнатьевич, обхватив голову руками.
— Почему горе? — спросила Даринка.
Она хмуро смотрела на половину ужина. Накладывали ей как взрослой, в неё столько не лезло, поэтому вечно приходилось идти на всякие ухищрения. Вот и сегодня я тихонечко переложил её гуляш к себе в тарелку и сунул под стол. Тут же в тарелку ткнулась кошачья мордочка — Диль никогда не возражала слопать второй ужин.
— Горе, потому что если Татьяна что-то втемяшила себе в голову, то уже просто так не отступится. Она чрезвычайно упорна, а вдобавок к тому, на свою беду, очень талантлива. Я не вижу, как она собирается сдать экстерном шесть курсов подряд, но прекрасно вижу, как она уничтожит здоровье, пытаясь.
— Ну, у неё есть солидный козырь в рукаве, — пожал я плечами.
— Вы про фамильяра? — взглянул на меня сквозь пальцы Фёдор Игнатьевич.
— Нет. Я про папу-ректора.
— Да что же вы такое говорите!
— Да ладно.
— Но не до такой же степени!
— Но это ведь не минус, а плюс, согласитесь.
На это возразить Фёдору Игнатьевичу было нечего.
Наступил ноябрь, и по утрам на дорогах иногда лежал тоненький слой снега. Пока с ним боролись дворники, гневно расшвыривая мётлами в разные стороны, как воины лета, наивно полагающие, будто сумеют выиграть эту битву.
Однажды утром я увидел, как что-то подобное пытается исполнить во дворе Дармидонт. Получалось у него из рук вон плохо. Неудачно махнув метлой, старик упал в снег и не сумел подняться. Ужаснувшись, я вышел, поднял бедолагу, отобрал у него метлу и привёл в порядок подъездную дорожку самостоятельно.
— Вы не думали Дармидонта на покой отправить? — спросил я Фёдора Игнатьевича по секрету в тот же день.
— А куда? — не понял тот.
— Ну… Куда… На пенсию.
— Так ему некуда. Он же здесь живёт с рождения. Можно сказать, по наследству мне достался. Мне иногда кажется, что и после меня ещё будет прислуживать Татьяне.
— Ну так и пусть живёт себе спокойно, газеты читает, чаи гоняет. А работать — кого другого наймите. Кроме шуток, он же однажды с лестницы свалится. Или даже без лестницы, просто свалится.
Фёдор Игнатьевич хмыкнул, тем самым показав, что забрал мои слова куда-то в чертоги своего разума, где будет их обдумывать.
Где-то далеко и неинтересно отгремел бал Аляльевых. Татьяна, услышав о нём, отмахнулась, даже не подняв рыжей головы от учебника. Вежливый отказ пришлось сочинять и писать Фёдору Игнатьевичу. Свет отнёсся к отказу совершенно спокойно, все были в курсе, что Татьяна ныне пребывает в статусе невесты, и её шкала приоритетов сильно изменилась.
Я-то знал, что Татьяна и до статуса невесты была не особо общественной личностью. В кругу своих она казалась чрезвычайно общительной непоседой, однако покидала этот круг чрезвычайно неохотно, и любое общественное мероприятие на самом-то деле повергало её в стресс. Достаточно вспомнить, как она переживала перед деньрожденьческим приёмом, на котором меня презентовали академическому миру. Так что теперь, имея полное моральное право забить на светские развлечения хотя бы частично, Танька им воспользовалась даже не задумавшись.
Романтические книжонки из иного мира оказались позабыты. Рыжая ушла в академическую программу так глубоко, что её с трудом удавалось накормить и уложить спать. Частенько нести её в постель мне приходилось на руках, и когда я задувал свечу, слышалось: «Ой», и только после этого звучал хлопок закрытого учебника.
В начале ноября к нам приехали родители Даринки с радостной новостью, от которой их дочь, сперва обрадовавшаяся визиту, с рёвом убежала наверх и спряталась под кроватью.
— Экма её, — почесал в затылке озадаченный Кузьма. — Чё-та?
