Фадей Фадеевич разлил по стопочкам бальзам, сам первым выпил и, мастерски занюхав рукавом плаща, сказал:
— Акакий устроил побег.
— О Господи… Как⁈
— Невероятным образом. Всё же он дьявольски талантлив. Из остатков пищи, пойманной крысы, птичьего помёта и ещё черт-те чего изловчился в пустой палате создать зелье, подарившее ему, надо полагать, невидимость. А когда вбежал ошалевший санитар, он задал стрекача.
— Есть идеи, куда направился?
— Теряюсь в догадках. Будьте осторожны, Александр Николаевич. Вы же понимаете, к вам он питает чувства не самые добрые.
«Диль, — мысленно позвал я, — отправляйся в дом Соровских и охраняй там всех невидимо, особенно Таньку».
Нас тут всё-таки много, как-нибудь отобьёмся в случае чего.
— Есть, впрочем, свидетельства, что внешне подобного человека видели на вокзале, садящимся в поезд до Москвы, но это не точно. Я бы в ближайшее время не расслаблялся.
Тут в столовую вошла Анна Савельевна и сказала:
— А я, кажется, догадываюсь, о чём вы секретничаете.
— Неужели? — насторожился Жидкий. — Каким образом?
— Полагаю, Фёдор Игнатьевич всё-таки внял моим доводам и доложил вам о случившемся.
— Фёдор… Игнатьевич?
— Ну да. О находке.
— Какой такой находке?
— Ох, я опять тороплю события… Ну, раз уж заговорила. В академии у нас ремонт, в том числе в бывшем кабинете господина Старцева, который готовится занять Дина Алексеевна. Кабинет казался подозрительно маленьким…
— Это точно, — подтвердил я. — У замдекана и то просторнее.
— Как выяснилось, неспроста. Кто-то отделил внушительную часть помещения и наглухо заложил кирпичом, а тут кладка посыпалась, так всё и поняли. А внутри обнаружился стеклянный гроб. Поверхность молочно-белая, что внутри, разглядеть не представляется возможным. Сунулись к Старцевым за объяснениями, а Старцевых и след простыл.
— И почему я об этом узнаю сейчас, так⁈ — взвыл Жидкий.
— Я сказала Фёдору Игнатьевичу, что нужно доложить, а он упёрся — мы, говорит, магическая академия, у нас тут куча магов, сами разберёмся, гроб, по всему видать, не простой.
Жидкий только сплюнул символически и повторил себе бальзаму.
* * *
Свадьбу описывать не буду. Свадьба как свадьба. Гости, богато изукрашенные экипажи, священник, пирушка под открытым небом, Серебряков, стреляющий в небо, Леонид, начавший торжественную речь с «Дамы и господа! Что такое, в сущности, есть так называемый брак⁈», красивая Танька в белом платье и фате, из-под которой полыхали красные глазища. Меня даже оторопь взяла, будто терминатора в законные жёны беру.
Плакал Фёдор Игнатьевич. Его успокаивала Диана Алексеевна. И были разнообразные напитки, и было многократное: «Горько!», и Боря подрался с Демьяном, а Стёпа над ними смеялся, пока Полина со Стефанией боялись. Порфирий Петрович танцевал с Анной Савельевной.
В общем, день был до предела наполнен, насыщен, утрамбован всем подряд. И, разумеется, мы с Танькой слиняли сразу же, как только появилась такая возможность. Около полуночи.
Наступила она. Ночь, которой мы так долго ждали. Я притаился в спальне под одеялом, на столике рядом с кроватью интимно горел ночничок. Открылась дверь, и порог переступила Танька в халате, с мокрыми волосами. Улыбнулась мне, будто опытная соблазнительница, и приблизилась к кровати.
— Ты готов? — промурлыкала она.
— Всегда! — ответил я.
— Уверен? — Она положила руки на поясок халата.
— Уверен, как ни в чём и никогда. Только медленно.
— Хорошо…
Медленно-медленно Танька вытащила правую ногу из тапка. Потом то же самое сделала с левой ногой. Правая ступня коснулась левой сверху и погладила.
— Мне никогда ещё не было так хорошо, — выдохнул я. — Спасибо, ты просто великолепна. Надо будет как-нибудь повторить… Спокойной ночи.
Лёг и закрыл глаза.
Прошло не меньше минуты в тишине и неподвижности, прежде чем я услышал звенящий от обилия эмоций голос Таньки:
— Саша, ты издеваешься⁈
— Да, — поднял я голову. — А ты думала, я перестану после свадьбы?
Танька издала зверский рык, которому позавидовали бы анимаги и сказала:
— Ну, всё!
После чего, скинув халат, проскользнула ко мне под одеяло.
Эпилог
— Я боюсь!
— Не бойся, у тебя всё прекрасно получится!
— Ничего не получится! Дети в гимназии поднимут меня на смех, я слишком маленькая.
— Вовсе не маленькая! Ты очень большая и самая умная.
— Я забыла всё. Даже азбуку. Я не знаю, сколько будет два плюс два!
— Тётя Таня, ну перестань, ты же взрослая!
Я вошёл в гостиную из столовой с чашкой кофе и спросил:
— Что тут у вас такое интересное?
— Тётя Таня боится в гимназию идти, — пожаловалась Даринка. — Она — наша учительница, а сама трясётся.
— Беда, — вздохнул я, оценив масштаб повреждений.
Поставил чашку на столик, подошёл к дрожащей на стуле Таньке, сел перед ней на корточки и взял её руки в свои.
— Тань, ты молодец, что наконец-то поняла.
— Что я поняла⁈
— Что преподавание — не твоё. Хорошо было бы раньше, но… раньше уже закончилось, так что имеем что имеем. Ну какая ты учительница? Тебя же дети обожают, тебе с ними интересно. Наорать не сможешь, наказать не сумеешь. Уроки будешь вести так, что детям домой уходить не захочется. Как следствие, серьёзного отношения к учёбе не будет. Ты опозоришься.
Танька улыбнулась.
— Ты правда так думаешь?
— Ну, разумеется. Преподавателем нужно родиться. Вот как я, например. А у тебя ни талантов, ни способностей. Только и умеешь — за полгода шестилетнюю программу по всем предметам экстерном сдавать и заставлять преподавателей с огромным стажем чувствовать себя дураками.
— Спасибо.
— Не за что, бестолочь. Как мы учили: медленный глубокий вдох… Медленный выдох. И-и-и…
— Здравствуйте, дети, меня зовут Татьяна Фёдоровна Соровская, и я буду вашим первым учителем.
— Потрясающе. А почему мы никогда не играем в учительницу и провинившегося ученика?
— Саша, фр!
— Да, госпожа учительница.
— Фр, я сказала!
— Ну вот, прекрасный настрой. А теперь — выметайтесь из моего дома.
— Пойдём, Дарина. Фр на него.
— Вы странные, — заметила Дарина.
— На том стоим! — Я поднялся, взял обратно свою чашку и отсалютовал ею. — Удачи вам! Печенек купите на обратном пути.
Наклонился и поцеловал облачённую в гимназическую форму Даринку с двумя смешными косами. Потом поцеловал Таньку, тоже в гимназическом мундире. И они ушли. Я стоял на крыльце, пил кофе, смотрел им вслед сквозь робкую, пока ещё чистую и прозрачную осень.
— И что это вы тут стоите, спрашивается? — нарисовался внезапно Леонид. — Через двадцать минут торжественная линейка!
— Не люблю я их… Линейки эти…
— Никто не любит, все страдают. И вы будете, никуда не денетесь. Давайте, собирайтесь скорее, берите портфель, я вам по дороге такое расскажу! Про гроб вы, наверное, знаете, он ещё исчез после того, как его нашли? Так, вообразите, появился и лапсердачит по всей академии, то тут, то там, издавая непристойного характера звуки!
— Интригуете, — признал я. — Две минуты, подождите.
И поспешил внутрь дома за портфелем.
Исчезающий и лапсердачащий стеклянный гроб — это для начала весьма и весьма неплохо!
