Барон Дубов 13 (СИ) - Капелькин Михаил

— Беги, цесаревич, беги! Но я уже иду за тобой. Скоро, очень скоро мы увидимся!

Меня окатило слабой волной страха цесаревича. Внешне он пытался этого не показывать, но он боялся. Боялся меня так же, как своего отца или младшего брата. Вот и прятался здесь. Тоже мне Император.

Ладно, что там у меня с глазами? Сукин сын выжег их, в этом нет никаких сомнений. Но проблема была в том, что его магия оставила гниющий след. Это эхо продолжало работу и выжигало нервы и мышечные волокна, постепенно затухая. Если ничего не сделать, то навсегда останусь без зрения.

А мне это не нужно! Так что я тут же начал прогонять по телу ману, подстёгивая регенерацию, и духовную энергию, чтобы остановить и развеять эхо. В какой-то момент скорость восстановления клеток сравнялась со скоростью их уничтожения, а потом и превзошла. А светлая духовная энергия выжгла тёмную. Помогли мысли о том, как бегает Лакросса в коротких шортиках и промокшем насквозь топе. И пришлось достать боль из-под шконки, иначе процесс исцеления мог пойти плохо.

Спустя долгих полчаса мне удалось остановить процесс. Нервы и глазные мышцы уцелели, даже часть… как её… склеры? Ну, глазной оболочки. В общем, глаза можно отрастить обратно, благо у меня теперь нет проблем с регенерацией. Только сколько времени это займёт, я не знал. Процесс начался. И очень болезненный. Но хуже всего было то, что поражённые места ужасно чесались. Только стоит почесать, как все усилия насмарку. Пришлось терпеть.

Ну а пока нужно было как-то видеть. Я попробовал магическое зрение, но быстро отказался от этой затеи. Мешали наручники и ошейник. Маной управлять я мог, но только очень ограниченно. Прогонять по телу, да в принципе и всё. Вот только на духовную энергию ошейник с наручниками не распространялись.

Тогда я воспользовался духовным зрением. Здесь тоже был лёгкий вредный фон, но использовал я светлую, точнее, серебристую силу. Она разгоняла энергию Саранчи, которой здесь было много. А когда я начал взрываться ею небольшими короткими импульсами, энергия стала разлетаться слабыми, но устойчивыми волнами вокруг, облепляя все предметы. Так я смог даже видеть! Правда, весь мир для меня стал чёрно-серебряным. Но сойдёт. Я видел души людей, крупные предметы, прутья решётки. Так что пойдёт.

А ещё заметил, что в тюрьме я не единственный пленник.

— Кто здесь? — громко спросил человека в соседней камере.

Хотя уже догадывался, кто это. Забавно. Его душу не отличишь от человеческой.

— А я всё ждал, когда вы меня заметите, князь Дубов, — раздался слабый голос из соседней камеры. — Рад вас… слышать, скажем так.

Я молчал. Можно было бы вытащить из спрятанного кольца молот, пробить им стену и прикончить Тарасова. Можно перед этим даже использовать артефакт, чтобы убедиться в своих подозрениях. Но так или иначе, это ничего не решит. Со всеми проблемами, предательствами и вообще гражданской войной Саранчу нам не одолеть даже без Тарантиуса. Мы просто не успеем дойти до самого Роя, будь у нас хоть все войска мира. А Рой тем временем сделает нового Тарантиуса, с новым обликом, и внедрит в ряды людей.

И всё повторится.

Нет. Тарантиус или Тарасов — сложный противник. В один ход его не одолеешь. Как всегда, буду полагаться на свою божественную импровизацию. Она меня никогда не подводила… Ну, кроме разве что… Так, стоп! Не подводила, я сказал!

— Доброй ночи, господин Тарасов, — сказал я. — Я здесь, чтобы вытащить вас отсюда.

— Не очень-то это у вас получается, — хмыкнул он. — Он сжёг вам глаза, верно? Мне тоже.

— Не повезло. Но вытащить вас отсюда я всё равно должен. Без вас союз князей и царевичей разваливается. Саранча берёт верх.

— Это моя вина, господин Дубов. Я не успел выстроить систему преемственности. Сами понимаете, времени было в обрез, — говорил Тарасов, а я делал вид, что верю ему. Хотя говорил он, надо признать, весьма логично. Неужели я ошибаюсь? Только артефакт покажет правду. — Гвардия Алексея вычислила штаб гарнизона и накрыла из артиллерии, меня контузило снарядом. А затем плен… Боюсь, что цесаревич так просто меня не отпустит. Я главное его оборонительное сооружение, если можно так выразиться. Пропаду я, падёт и оборона города. Или умру я… Дальше вы знаете.

— Что же вы такого делаете? — искренне удивился я.

— А, всё дело в моём Инсекте, — продолжил Тарасов. Я ощущал с помощью духовных импульсов, как он ходит по камере. Я же стоял возле решётки и держал её прутья. Нравилось чувствовать прохладу металла. — Довольно непримечательный дар, который сам по себе не помог бы вознести род Тарасовых. Дело в том, что я усиливаю Инсекты других. Временно.

— Ясно… — протянул, касаясь прутьев лбом. — Вот как он поддерживает этот барьер. Использует вас.

— Именно…

На некоторое время мы замолчали. Я обдумывал, что делать дальше. Надо разобраться с цесаревичем, как представится возможность. И пока она не представилась.

— Как ваша поездка в Стамбул, господин Дубов? — вдруг спросил Тарасов. — Цесаревич ждал, что явитесь за ним, а вы вдруг отправились в Османскую Империю. Знали бы вы, в какое бешенство он пришёл! Тогда-то и сжёг мне глаза.

Он не врал. Ни единого слова лжи я не услышал от Тарасова за весь разговор. То ли у меня духовная чувствительность подкачала, то ли он действительно говорил правду. Главное, и мне не выдать себя.

— Стамбул уничтожен, — ответил я. — Когда я прибыл туда, он был почти полностью захвачен Саранчой. Дворцовый комплекс пострадал сильнее всего. Один из прорывов Врага случился именно там.

И ни разу не соврал!

Стоп! Мне показалось? Или нет? Будто лёгкая, едва заметная рябь скользнула по стеклянной поверхности озера. Короткий миг эмоции. Радости? Или удовлетворения? Но настолько мимолётный, что я не уверен, не пытаюсь ли выдать желаемое за действительное.

— Жаль это слышать, — вздохнул по ту сторону стены князь. Искренне, судя по его эмоциям. — Забавно, как легко с людей слетает маска цивилизованности. И они выжигают другим глаза, убивают себе подобных, лишь бы продлить агонию жизни. И при этом цепляются за свои ценности, как утопающий за соломинку. Лишь бы не замечать большого, толстого слона в комнате. Саранчу, которая медленно всех пожирает. Словно она может исчезнуть, если на неё не смотреть.

— Если с моими подругами это не срабатывает, то с Саранчой и подавно… — тихо вздохнул я.

Как ни странно, но в словах князя было зерно истины. И он словно читал их — так гладко всё звучало.

— К Саранче будто привыкли, — продолжил Тарасов. — Я прошу прощения, князь Дубов, что вываливаю на вас свою болтовню. Я уже неделю в плену. И я слеп. Мой единственный друг — мой внутренний голос. А теперь вот вы, и я вам искренне рад как собеседнику. Хоть кто-то услышит мои, возможно, последние размышления. Так вот, весь мир будто научился жить с Саранчой за пазухой. А она только этого и ждала для нападения. А люди… Всё ещё думают, что ситуация разрешится сама собой. Другие страны ведь не прислали помощь, верно? Империя с врагом один на один.

— Правда ваша, — угрюмо согласился я.

Чувство, что Тарасов мне в голову просачивается, не отпускало. Ладно, пусть думает, что его тактика действует.

— Так я и думал. Мы все погибнем, если не объединимся. А в это мне не верится. Слишком много в людях самоуверенности.

Я молчал. Тарасов тоже. Но спустя пару минут он снова заговорил. А я снова ощутил рябь. На этот раз — рябь нетерпеливости.

— Что, если есть и другой путь?

— О чём вы, господин Тарасов?

— Вы слышали о герцоге Темнинском?

— Нет, никогда.

— Неудивительно, — с горечью сказал князь. Я вжался лбом в прутья решётки. Глаза начали различать свет. Совсем слабо, словно лёгкая дымка повисла передо мной. Но до полного восстановления ещё далеко. Тарасов продолжал: — Род Темнинских был уничтожен, а все упоминания о нём стёрты. Может, только в запретной секции императорской библиотеки сохранились какие-то упоминания о нём. Герцог Павел Темнинский не просто сражался с Саранчой на границе, как и все другие. Он заходил дальше других и всегда возвращался. Говорили, что он будто чувствует Саранчу, ощущает её на расстоянии. Однажды он исчез на несколько месяцев. Командование крепости, в которой он служил, решило, что герцог погиб. Однако он вернулся. Целый и невредимый. Стал рассказывать истории о том, что видел, делился с людьми новым видением жизни. И вскоре после этого бесследно исчез. Как и весь его род.