Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур

Направление, откуда шли на нас волки, было понятно – они неслись вперед, подбадривая себя воем, и ни о какой тактике и понятия не имели.

Я, как самый глу… в смысле, храбрый и сильный, вышел вперед, являя собой образ героический и местами даже красивый. Поза, в которой я замер, уж точно хорошо бы смотрелась на обложке какого‑нибудь женского журнала – меч в руке, спина прямая, взгляд устремлен в даль… Ну чем не влажная мечта всех дам?

Стая вынырнула из марева, и я наконец увидел их вблизи.

Два метра в холке. Шерсть – серая, свалявшаяся, с проплешинами, сквозь которые виднелась темная, будто дубленая кожа. Морды – вытянутые, с челюстями, что раскрывались явно шире, чем положено природой. Глаза без зрачков, желтые, горящие даже при свете солнца. Они, увидев цель, неслись уже молча, только песок шуршал под их когтями, и это было страшнее любого воя.

– Тридцать… тридцать пять… – нервно бормотал кто‑то рядом.

– Не считай, – оборвал я. – Бей.

Первый волк прыгнул, целя в парня с автоматом. Тот выстрелил – очередь вошла зверю в грудь, но даже не задержала. Волк рухнул на него, и я услышал хруст костей и крик, оборвавшийся на полуслове.

– Держать строй! – заорал я, бросаясь вперед.

Меч вошел волку в бок. Лезвие скользнуло по шкуре, как по металлу, но я вложил силу – всю, что была, и клинок пробил плоть.

Волк взвизгнул, развернулся ко мне, и я увидел его пасть вблизи – ряды желтых зубов, каждый размером с палец, и черную пустоту глотки.

Я рубанул снова, по морде. Меч рассек губу, выбил клыки, и волк отшатнулся. Но на его место уже лезли другие.

– Не отступать! – орал Нахир где‑то справа. – Держать круг!

Я рубил. Бил, колол, уворачивался. Волки атаковали со всех сторон, их было слишком много, они не чувствовали боли, не боялись смерти. Убитый падал, но остальные перепрыгивали через него и снова бросались на нас.

Краем глаза я видел, как погонщик слева от меня взмахнул саблей и тут же упал – волк сбил его с ног и вцепился в горло. Кровь хлестнула фонтаном, и я понял – еще немного, и нас загрызут вот так же.

– В круг! – крикнул я. – Все в круг, спинами друг к другу!

Мы сбились плотнее, прикрывая женщин и детей, которые жались к верблюдам. Теперь нас осталось девять. Потом восемь – еще один погонщик упал, разрубленный почти пополам.

Я бил и бил. Меч в руках стал продолжением тела, я не думал, не рассчитывал удары – просто рубил, колол, отбрасывал тварей ногами. Волки рычали, визжали, но не отступали.

– Господин! – крикнул кто‑то сзади.

Я обернулся – волк прорвался к центру, к женщинам. Огромный, старый, с белой мордой, он тянулся к девочке лет десяти, которая застыла от ужаса. Как она оказалась тут? Не успела убежать?

Я прыгнул. Не думая, не целясь – просто прыгнул, вложив в прыжок весь эфир, который оставался. Меч вошел волку в загривок, пробил шкуру, хребет, вышел снизу. Тварь рухнула, придавив меня тушей. Я выполз из‑под нее, тяжело дыша, и увидел глаза девочки – огромные, черные, полные слез.

– Назад, – сказал я. – К верблюдам. Быстро.

Она побежала. Я поднялся и снова встал в строй.

Время потеряло смысл. Остался только свист стали, визг зверей, хриплое дыхание людей. Я перестал считать убитых волков – их было слишком много. Перестал считать убитых людей – было страшно. Просто рубил, пока могли руки.

– Нахир! – крикнул я.

– Здесь, господин!

– Много их еще?

– Не знаю!

Я видел, как он рубится – караванщик держался молодцом, его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы на мордах волков. Рядом с ним упал еще один погонщик – молодой парень, которого я запомнил по утреннему привалу. Он улыбался тогда, собирая палатку.

Сейчас он лежал с разорванным горлом и смотрел в небо пустыми глазами.

– Твари! – заорал я и бросился в самую гущу.

Я рубил направо и налево, не глядя, не слушая, просто пробивая себе дорогу через тела. Волки кусали меня, рвали одежду, царапали кожу, но эфир еще держал – не давал умереть, затягивал раны, толкал вперед.

– Господин, назад! – услышал я крик Нахира.

Но я не мог отступать. Я должен был убить их всех.

В центре стаи стоял вожак. Белый, огромный, с красными глазами, он не участвовал в битве – просто смотрел, как гибнут его подчиненные. Я рванул к нему, расталкивая волков, как кегли.

Вожак заметил меня. Повернул голову, оскалился.

– Иди сюда, – прохрипел я. – Иди к папочке. Кушать подано.

Он прыгнул.

Мы столкнулись в воздухе. Его когти полоснули по груди, мои руки вцепились в шкуру. Мы покатились по песку, рыча, кусаясь, убивая друг друга. Я всадил кинжал ему в глаз – он взвыл, попытался стряхнуть меня, но я держался. Второй глаз – еще один удар. Вожак забился, рухнул, придавив меня тушей.

Я лежал под ним и смотрел в небо. Надо мной сражались – волки добивали людей, люди добивали волков. Я не мог пошевелиться – слишком тяжелым оказался вожак.

– Нахир! – позвал я. Голос вышел хриплым, слабым.

– Господин!

Его руки ухватили меня, потащили из‑под туши. Я выполз, встал на четвереньки, потом поднялся.

Волки отступали. Те, кто остался в живых, пятились, огрызаясь, но уже без прежней ярости. Вожак был мертв, и это стало переломным моментом в бою.

– Не отпускайте! – заорал я. – Добить!

Мы бросились следом. Рубили убегающих, не давая уйти. Я помню, как гнался за одним – большим, серым, с рваным ухом – и рубил, пока он не упал.

Потом тишина.

Я стоял посреди поля, усеянного телами. Волки, люди, кровь, песок – всё смешалось в одну бурую массу. Рядом со мной стоял Нахир, тяжело дыша, опираясь на саблю.

– Сколько? – спросил я.

Он оглянулся на круг, где женщины уже выли над телами.

– Четверо, господин. Четверо наших. Еще трое сильно ранены.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Кожа была разодрана в нескольких местах, сквозь рваную одежду виднелись раны, которые уже начинали затягиваться.

– А волков?

– Все, господин. Тридцать семь штук.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось лечь и не вставать.

Но нельзя.

– Забираем тела, – сказал я. – И идем дальше.

Нахир посмотрел на меня с удивлением.

– Сейчас, господин? Люди еле стоят.

– Сейчас, – я мотнул головой в сторону, откуда пришли волки. – Там может быть еще. Если останемся, они придут на запах крови.

Он понял, кивнул и пошел к людям – отдавать приказы.

Я опустился на песок и закрыл глаза. Всего на минуту. Чтобы перевести дух.

Через полчаса караван снова двинулся в путь. Верблюды шли медленно, люди – еще медленнее. Четыре тела, завернутые в ткань, лежали на спинах животных, раненных тащили на волокушах. Рядом шли женщины, не плакали – выли, тихо, протяжно, как ветер в пустыне.

Я плелся в хвосте, едва передвигая ноги. Эфир почти кончился, раны болели, голова кружилась. Рядом шел Нахир – молча, глядя под ноги.

– Ты хорошо дрался, господин, – сказал он наконец.

– Ты тоже.

– Я старый. Мне не привыкать.

– А мне привыкать, – я усмехнулся. – Но, кажется, уже…

Мы шли дальше. Впереди, за барханами, ждал Кара Алхет. И стражи. И, может быть, звонок домой.

Если мы дойдем.

– Дойдем, господин, – сказал Нахир, будто прочитав мои мысли. – Обязательно дойдем. Боги видели, как мы дрались. Они помогут.

– Богам плевать, – ответил я. – Мы сами себе помощь.

Нахир ничего не сказал. Только кивнул и пошел быстрее, догоняя караван.

Я остался один в хвосте. Смотрел на следы, которые оставляли верблюды, и думал о доме. О магофоне в кольце. О том, что если я не успею, случится что‑то ужасное.

Что‑то уже случилось. Четверо людей простились с жизнью. Но мы шли дальше.

– Простите, ребята, – сказал я тихо. – Не уберег.

Ветер унес мои слова, смешал с песком и развеял над пустыней.

Четыре часа мы шли, едва передвигая ноги.

Четыре часа, которые растянулись в вечность. Песок, песок, песок – бесконечные барханы, которые сменяли друг друга, как кадры старого немого кино. Люди молчали. Даже женщины перестали выть – только всхлипывали иногда, глядя на тела, что покачивались на спинах верблюдов.