— Включая, — уточнила я, — вон ту даму в серой шляпке?
Дама в серой шляпке вздрогнула. Я не показывала пальцем. Я просто повела глазами в её сторону — профессиональный жест, отработанный на свидетельских показаниях.
— Включая, — сказал лорд ровно. — Любую сторону, проявившую интерес.
Печать на моей манжете громко щёлкнула зубцами в сторону шляпки. Шляпка пискнула.
— Лорд, — спросила я, — а пункт «нивелирование носителя» в ваших домашних формулировках вообще предусмотрен?
— Не предусмотрен, — сказал лорд. — Скрижаль рода Эйт пишет «при добровольном согласии второй стороны на передачу магии посредством смерти». «Нивелирование» — лексика чужая.
— Чужая лексика, — повторила я. Я почувствовала, как на пальце медленно набухает вторая капля — свиток, видимо, ещё не доел. — Лорд Эйт. Принимаю под личную ответственность. Но при одном условии.
— Слушаю.
— Я хочу видеть вашего нотариуса. Сегодня. Без предупреждения.
Лорд впервые сделал то, что у него заменяло улыбку: одной стороной рта, очень коротко, без участия глаз.
— Госпожа Лидская, — сказал он. — Мы с вами, кажется, сработаемся.
Печать на моей манжете заёрзала. Восторженно.
— Иск ему в карман, юристочка, — сказала она громко и очень довольно. — Этот — наш.
В зале на третьем ряду молодой офицер в мундире медленно встал и так же медленно вышел через боковой проход. Никто его не остановил. Никто, кроме меня, на него не посмотрел.
Я опустила взгляд на свиток.
На двадцать первом пункте, на самом подвале страницы, моя капля крови — теперь уже совсем сухая — держала строки крупнее остального текста. Подпункт четыре стоял на пергаменте как чёрная вывеска: «нивелирование носителя через семьдесят два часа».
Семьдесят два часа.
Я успею выпить чая и начну работать.
Глава 2. Часовня, тётушка и слишком быстрый страх
Гости уходили из часовни так быстро, будто у дверей раздавали алиби.
Я осталась у алтаря со свитком в руках и вообще невестинским желанием сесть за стол, потребовать чернила, реестр и лицо ответственного нотариуса.
Глаз свитка был закрыт, но я не верила документаму, что умеет притворяться спящим. После подпункта с нивелированием доверие к пергаменту у меня было примерно как к бывшему мужу, обещающему «всё поделить честно».
Последние гости протиснулись к выходу, шурша платьями, мантиями и благородным ужасом. Священник исчез за боковой дверью с видом человека, что срочно вспомнил об очень важной молитве в другом помещении.
В часовне остались пятеро, если считать меня за полноценную единицу, а не за приложение к брачному договору.
Я оглядела оставшихся. Светлая бледная девушка с тугой косой и таким видом, будто всё детство училась не привлекать к себе внимание.
Параграф тебя задери. Память чужого тела отозвлась: Аврелия — младшая сестра.
Лорд Маркеран Эйт — чёрно-серебряный, высокий, холодный, с лицом арбитра, который уже мысленно открыл заседание.
И полная дама в серой шляпке с искусственными цветами — та самая, которая плакала столь красиво, что ей можно похлопать за сценическое мастерство.
А ещё Печать на моей манжете. Она тихо клацнула зубцами по ткани. Раз. Другой. Как маленькая канцелярская машинка, которой не дали доесть бланк.
— Триста семьдесят лет, — произнесла она тоненько.
Но часовня была пустая, каменная и вредная: каждый шёпот в ней становился показанием свидетеля.
Услышали все.
— Триста семьдесят лет жду живого человека, который умеет читать. Кажется, дождалась.
Я опустила взгляд на алый сургуч.
— Приятно познакомиться, — выдохнула я. — Обычно меня так быстро не оценивают. Даже клиенты ждут до выставления счёта.
Печать довольно прижалась к манжете.
— Клиенты — мелочь. Вы, юристочка, пункт увидели.
— Он был с кровью.
— Тем более. Кровь отвлекает дилетантов. Профессионалы читают под ней.
Лорд Эйт чуть повернул голову. Не к Печати — ко мне. Взгляд был ровный, без удивления. Видимо, когда у тебя родовой договор моргает, разговаривающая печать уже не тянет на сенсацию.
— Леди Лидская, — обратился он, — свиток остаётся при вас до экспертизы.
— Под вашу личную ответственность, — напомнила я.
— Под мою.
Серая шляпка двинулась.
Дама сделала два коротких шага к алтарю и тут же сменила лицо. Из общественного плача получилось семейное беспокойство: губы дрогнули, глаза увлажнились, подбородок стал на полтона мягче.
Опытная.
В семейном праве самый опасный человек в комнате обычно тот, кто пришёл «только помочь».
— Деточка, — протянула она, и чужое тело под моим корсетом сжалось раньше, чем я успела решить, нравится мне это обращение или нет. — Эленора, милая, ты вся дрожишь. Дай тётушке свиток, я отнесу его к нотариусу на ревизию. Лорд Эйт, вы же не станете возражать? Девочка пережила потрясение, ей сейчас нельзя держать такое в руках.
Семь лет брачных контрактов, пара разделов гостиничного бизнеса и моё любимое — коттедж, записанный на тёщу. И нате: девочка.
Чужое тело, к несчастью, знало эту женщину. Пальцы сами хотели разжаться. Локоть хотел отвести свиток вперёд. Спина ссутулилась. Тело явно не читало мой трудовой договор.
Невольно сжала пергамент крепче.
— Спасибо, тётушка, — сказала я мягко. — Доказательства у родственников не хранятся.
Аделина остановилась на полушаге. Имя всплыло вместе с привычкой опускать глаза. Тётя Аделина. Опекунша. Серая шляпка. Красивые слёзы.
— Какие доказательства, милая? — Аделина улыбнулась аккуратно и без тепла. — Это семейный документ. Нотариус проверит, успокоит всех, и мы избежим лишнего скандала. — Скандал уже вышел, — заметила я. — Вон, через центральную дверь.
Печать тихонько фыркнула воском.
Лорд Эйт не вмешивался — хороший процессуалист сначала слушает стороны, потом закрывает протокол.
Аделина протянула руку. На пальцах блеснули два кольца с мелкими камнями. Рука была мягкая, ухоженная и уверенная. Такими руками не таскают воду и не стирают простыни. Такими руками берут не вещь, а право решать: документ, чужую подпись, племянницу — за подбородок.
— Эленора, — голос стал ниже. Мёд убрали, осталась ложка. — Не заставляй меня напоминать тебе, кто вёл дела рода Лидских последние пять лет. Вот оно: семейная юрисдикция в серой шляпке — cтаршая родственница, опекунша и ходячий пункт «бояться по первому требованию».
Тело этот пункт подписало давно, я — нет.
— Напомните письменно, — предложила я. — С датой, подписью и перечнем полномочий.
Аделина моргнула. Уже не красиво.
Аврелия у колонны едва слышно втянула воздух. Не реплика. Не протест. Просто маленький звук человека, который услышал невозможное: тёте ответили. — Деточка, ты не в себе, — Аделина улыбнулась шире. — Отдай свиток. Не заставляй всех смотреть, как тебе плохо.
Она шагнула ближе и взялась за край пергамента. Печать рванулась с манжеты.
Алый сургуч расплющился, вытянулся, на золотом ободке вздыбились зубцы. Из маленькой монеты за долю секунды получился круглый юридический капкан.
— Р-р-р-р!
Звук был не звериный. Звери рычат честнее. Это рычал воск, которому триста семьдесят лет запрещали заверять по существу, и он наконец нашёл объект для процессуальной агрессии.
Аделина слишком быстро отдёрнула руку. Совсем не как женщина, которую напугала ожившая печать. Не как тётушка, впервые увидевшая зубастый сургуч у племянницы на рукаве. Я бы ожидала крика, отступления назад, руки к груди, взгляда на лорда: «что это за безобразие».
Она отдёрнула руку точно от места укуса. И на полпальца раньше, будто знала, куда Печать бьёт.
В моей профессии страх — отличный переводчик. Тело проговаривается раньше протокола. Я не двинулась.
Свиток на моих руках открыл глаз на третьей складке. Посмотрел на Аделину. Потом на Печать. Потом на меня. Очень выразительный документ. Почти жалоба.
