Маркеран взял другой лист.
— Вы хотите доступ к храмовым реестрам.
— К храмовым, к спискам адептов при доме Эйт за последние десять лет, к журналам входа в архив, если они существуют, и к отметкам о заверении приказов на конструктов.
— Они существуют.
— Как замечательно. Значит, мне не придётся их изобретать, чтобы потом самой же опровергать.
Он начал писать распоряжение. Быстро и ровно. Без красивых завитков, от которых документ начинает выглядеть как брачное предложение старому шкафу. Почерк у Маркерана был сухой и почти злой в своей читаемости.
— Доступ на ваше имя, — сказал он. — В сопровождении моего секретаря или капитана Ренса. Без вывоза оригиналов. Снимать копии можно. Делать выписки — можно. Сверять через Печать — можно, если она согласится.
Печать промолчала.
— Согласится, — сказала я.
Маркеран на секунду посмотрел на мою манжету.
— Это не приказ?
— Нет. Нахальная гипотеза, основанная на предыдущем поведении объекта.
Печать нагрелась ещё сильнее. Вот теперь точно одобрила.
Или оскорбилась. С восковыми юристами граница тонкая.
Маркеран поставил подпись.
— Оставшиеся часы, — сказал он. — Первое: Аврелия под защитой. Второе: Аделина изолирована от неё и от любых посетителей, кроме допущенных мною. Третье: вы сверяете храмовые реестры по Эстеру Кору и всем адептам с именами на «Э», связанным с домом Эйт. Четвёртое: я поднимаю старые распоряжения Дриана за последние три года.
— Почему три?
— Дольше — архивная экспедиция. Ближе — он мог зачистить.
— А за три года не мог?
— Мог. Но если он чистил всё, то оставил след чистки.
Я посмотрела на него с новым профессиональным уважением.
След чистки. Прекрасное выражение. Почти поэтическое, если считать поэзией бухгалтерскую смерть преступника.
Печать на манжете деловито шевельнулась. — К протоколу подошьём.
— Пятое, — добавила я. — Проверить, кто знал, что Аврелия может заговорить.
— Тётя. Дриан. Вы. Я. Кухонная прислуга по косвенным признакам.
— И учитель, если он следит за ходом дела.
Маркеран не возразил. Он отложил перо.
— Дриан сегодня проиграл публично.
— Он не из тех, кто признаёт проигрыш?
— Он из тех, кто меняет форму документа.
Очень сухо, точно и очень неутешительно.
Я вдруг вспомнила зал, его спокойное лицо, гладкие фразы, ту вежливость, с которой он пытался превратить меня в вещь, пригодную к освидетельствованию. Дриан не пришёл бы с ножом. Зачем, если можно прислать бумагу, где каждый всего лишь исполняет, а меня уже выносят по процедуре.
В моём мире это называлось «все действовали в рамках полномочий». Здесь, подозреваю, тоже. Только свечи дороже.
— Тогда шестое, — сказала я. — Если ночью появится бумага, которая выглядит законно, но пахнет Дрианом, меня не будить после того, как меня вынесут.
Маркеран посмотрел прямо.
— Вас не вынесут.
Сказал не как обещание. Как распоряжение, уже доведённое до исполнителей. И вот этому я верила.
Не человеку вообще. Не мужчине с тяжёлым титулом и удобной привычкой оказываться рядом с правильным документом. А конкретному процессуальному слову: если Маркеран Эйт сказал «не вынесут», значит, где-то уже возникнет стражник, журнал, запрет, запись и ещё три скучных препятствия, на которых ломаются чужие красивые планы.
Господи, я взрослею в ужасную сторону. Я поймала себя на мерзкой мысли: правильно поставленный стражник иногда красивее букета.
Дверь открылась без стука. Капитан Ренс вернулся так же тихо, как ушёл.
— Госпожа Аврелия размещена. Плакала. Сопротивления не оказала. Просила передать: хлеб она не съела.
Я закрыла глаза на один короткий вдох.
— Пусть оставит на столе, — сказала я. — Это тоже допустимое использование хлеба.
Капитан впервые посмотрел на меня не как на предмет охраны, а как на сложный юридический случай.
— Передам.
Маркеран подписал ещё один лист и отдал ему.
— Удвоить стражу у гостевого крыла до рассвета. Документы, предъявленные от имени лорда Мэрруса, принимать только через меня.
Капитан ушёл и в комнате стало тише. Печать на манжете наконец едва слышно щёлкнула — не зубцами, скорее внутренним краем. Одно сухое «принято», если переводить с воскового на человеческий.
— Она одобряет, — сказала я.
— Вас или приказ?
— Надеюсь, приказ. Меня она одобряет нестабильно и с комментариями.
Маркеран убрал листы в папку.
— Идите спать, госпожа Лидская.
— Это тоже приказ?
— Рабочая рекомендация. Завтра вы будете читать реестры, в которых кто-то очень старался не оставить смысла.
— Значит, я почти дома.
Он не спросил, где это — дома. И я была ему за это благодарна. У двери Маркеран остановился. Рука легла на ручку, но он не открыл сразу.
— Дриан подделает что-нибудь к утру, — сказал он. — Я знаю его тридцать лет. Когда принесут ордер, будите меня до второй строки
Глава 20. Ночь, подделка ордера, контратака
Меня разбудили не криком.
Крик хотя бы честен. Крик сообщает: «Вставайте, сейчас будет плохо». А вежливый стук в предрассветной темноте сообщает: «Вставайте, сейчас будет плохо, но мы уже оформили это на бланке».
Я открыла глаза.
Комната была тёмной, холодной и чужой ровно настолько, чтобы мозг первые три секунды пытался найти московскую квартиру, телефон на тумбочке и нормальную причину не вставать.
Не нашёл.
Зато нашёл корсет на стуле, живую печать на манжете и память о Маркеране у двери: «Дриан подделает что-нибудь к утру».
Параграф тебя задери, лорд Эйт. Уточнение оказалось пророческим.
— Госпожа Лидская, — донёсся из-за двери голос стражника. — Прошу не выходить. У нас предъявлен ордер.
Я села. Печать на манжете, лежавшей рядом на столике, резко щёлкнула зубцами.
— Кусать? — тоненько спросила она.
— Пока читать.
— Скучно.
— Зато законно.
Я накинула халат поверх ночной рубашки, сунула руки в рукава и успела пожалеть о трёх вещах: что не спала в платье, что не спала в сапогах и что вообще спала. Настоящий юрист, видимо, должен храниться вертикально, с пером в руке и печатью наготове.
Но природа слабее канцелярии. Я подошла к двери.
— Кто предъявил?
— Стража лорда Мэрруса. Ордер на принудительное медицинское освидетельствование.
Сон вылетел из головы так быстро, будто его тоже вывезли по ордеру. Печать нагрелась на запястье.
— Не открывайте полностью, — велела я. — Только щель. Документ — мне. Людей — за порогом.
Пауза.
За дверью кто-то тихо кашлянул. Судя по звуку, не наш стражник. Чужой. Тот самый представитель «мы просто исполняем».
О, как я любила эту категорию.
«Мы просто исполняем» — это любимый родственник любой подлости. Не родной, конечно. Но на семейных праздниках сидит рядом.
Дверь приоткрылась на ладонь. В щель просунули сложенный лист с восковой печатью. Я взяла его двумя пальцами. Печать на манжете вытянулась к документу всем своим круглым телом.
— Не кусать, — предупредила я.
— Он сам пахнет.
— Знаю. Но сначала протокол.
Чужой стражник за дверью произнёс:
— Госпожа обязана проследовать немедленно. Ордер заверен.
— Госпожа сейчас читает, — отрезала я.
— В ордере указано: «без промедления».
— В моей голове указано: «сначала посмотреть, кто решил вывезти меня в халате».
Наш стражник у двери, кажется, перестал дышать. Я развернула лист.
Почерк был красивый. Слишком красивый для документа, который собирался испортить мне утро. Ровные строки, аккуратная формула, оттиск арбитра внизу. Если смотреть издали — законность. Если близко — очень дорогая попытка накинуть на меня мешок.
Ордер пришёл ровно тогда, когда должен был прийти документ, рассчитанный не на закон, а на недосып. Я прочитала первую строку, вторую, дату. Потом формулу полномочий.
