Отвар от токсикоза или яд для дракона (СИ) - Сант Аллу

Следующий вопрос был сложнее: как быть с лекарем? Даже если я права — а я всё сильнее убеждалась, что не ошиблась, — его нельзя было обвинять открыто. У него слишком высокий статус, слишком длинная история службы в этом замке, слишком глубокие связи. Любое неверное движение с моей стороны сделает меня не просто подозрительной, а уязвимой. Мне нужно было действовать умнее, тише и деликатнее.

Если откровенно, то это не было моей сильной стороной, я всегда была слишком прямой, слишкой честой и откровенной, за что нередко получала от судьбы сюрпризы и далеко не всегда они были приятными. Скорее наоборот, в большинстве случаев они были ужасными. Даже главным фармацевтом я стала далеко не сразу, а прилично хлебнув яду подковровых игр, сплетен и борьбы за выживание в почти исключительно женском коллективе. Именно этот свой опыт я сейчас и собиралась пустить в дело.

Поэтому я снова посмотрела на свои травы и решительно собрала прекрасный душистый сбор. Уверена, что на кухне мне будут рады, особенно, если я приду не с пустыми руками и с желанием послетничать. Марта будет недовольна, но это не имеет значения, я придумаю какое-то оправдание.

Кухня в замке встретила меня привычным теплом от печи и запахом свежей выпечки, но вовсе не тем радушным оживлением, с которым встречают давних знакомых. Скорее — вежливой сдержанностью. Вспомнились слова Марты о том, что появляться здесь мне не к лицу, и я прекрасно понимала, что для местных моё присутствие — событие непривычное. Госпожа, которая сама приходит на кухню с узелком в руках, здесь явно выбивается из устоявшегося порядка.

Несколько человек обернулись, разглядывая меня с тем любопытством, с каким присматриваются к новому блюду — вроде и попробовать интересно, и не до конца ясно, понравится ли и стоит ли вообще рисковать. Я поздоровалась, развернула свёрток с душистыми травами и, чуть улыбнувшись, сказала:

— Я подумала, что вам пригодится для чая. Ромашка, мята, мелисса. Хорошо снимает усталость и поднимает настроение.

Эти слова смягчили осторожность в их взглядах. Узелок приняли, поблагодарили, одна из женщин даже предложила присесть к столу, пока отрезает мне кусок яблочного пирога. Это было не бурное гостеприимство, а скорее дань вежливости, но я и на этом была готова строить мосты.

Разговор потёк сам собой — про поставки муки, про задержавшийся обоз с вином, про то, как прошлой ночью кто-то из слуг перепутал продукты для ужина и едва не испортил главное блюдо. Я кивала, поддакивала, вставляла короткие комментарии, постепенно стараясь подвести тему к здоровью и людям, которые за него отвечают.

Но как только разговор даже отдалённо касался лекаря, он тут же сворачивал в сторону. О нём говорили уважительно, но обтекаемо, без личных историй и лишних подробностей. Для этой кухни он был не просто специалистом, а частью замка, человеком, к которому привыкли.

Я поняла, что выведать что-то напрямую сегодня не получится. Но, уходя, отметила для себя, что, несмотря на сдержанность, здесь меня готовы выслушать и, со временем мне точно удастся их разговорить. Вот только я была совсем не уверена в том, что у меня есть это самое время. А пока придётся искать другой путь к информации, которую я хотела получить.

Я покинула кухню с тем же внешним спокойствием, с каким и вошла туда, хотя внутри бурлило тихое раздражение от того, что нужной информации мне сегодня выудить так и не удалось. Слуги охотно делились новостями, рассказывали о мелких происшествиях, о задержках в поставках и о том, кто из них и чем приболел, но стоило разговору хотя бы скользнуть в сторону лекаря, как тема мгновенно сворачивала в сторону. Это было не похоже на обычную забывчивость — скорее на нежелание касаться вопроса, о котором не говорят с посторонними. И пусть внешне я уходила с кухонного стола с благодарностью за чай и пирог, в глубине души оставалось ощущение, что я лишь чуть-чуть коснулась края чего-то важного.

Коридоры встретили меня прохладой и мягким светом от редких светильников. По дороге я невольно отмечала, как пусто вокруг — лишь изредка попадался кто-то из прислуги, спешащий по своим делам, и каждый кивал с подчеркнутой вежливостью. До моих покоев я добралась быстро, и, открыв дверь, сразу заметила, что внутри уже есть человек.

Марта стояла у комода, привычным, выверенным движением раскладывая бельё по аккуратным стопкам. Её руки работали с такой точностью, будто каждая складка подлежала инспекции, а в воздухе витал еле заметный аромат свежего льна и мыла. Она обернулась на звук шагов и, слегка склонив голову, приветствовала меня. Всё было до странности обыденно, но именно в таких моментах проще всего завести разговор, который может показаться случайным.

Я сняла с плеч накидку, медленно повесила её на спинку кресла и, словно между прочим, сказала: — Знаешь, Марта, я всё думаю о предстоящем визите лекаря. Как-то… непривычно, что он будет следить за моим состоянием, а я почти его не знаю. Это ведь важное дело, особенно в моём положении.

Она слегка замедлила движения, но тут же вернулась к своей размеренной работе, тщательно выравнивая угол скатерти. — Лекарь у нас человек опытный, госпожа Лидия, — ответила она с лёгкой ноткой гордости в голосе. — Он служит этому дому столько, сколько я себя помню. Его отец тоже был лекарем, и вся их семья всегда преданно работала на господина. Ошибок за ним не числится, но… — она чуть пожала плечами, — характер у него есть.

— Характер? — я изобразила лёгкое любопытство, будто эта деталь меня заинтересовала скорее по-человечески, чем в рамках каких-то подозрений.

Марта на секунду задумалась, затем аккуратно сложила очередную наволочку, словно решала, стоит ли продолжать. — Когда господин приказал, чтобы лаборатория была только вашей, он это воспринял болезненно, — сказала она наконец, в голосе её скользнула едва заметная тень неодобрения. — Я была неподалёку и слышала, как он говорил, что это несправедливо. Даже голос повысил, дверями хлопнул. Всё твердил, что без него там ничего не выйдет.

Я кивнула, стараясь сохранить ровное выражение лица. Слова Марты ложились в копилку моих наблюдений слишком уж подходящим образом, но я не хотела, чтобы она видела, что меня это интересует. Это не было доказательством, но стало ещё одним штрихом к портрету человека, к которому мне придётся присмотреться внимательнее.

Марта закончила раскладывать бельё и уже собиралась выйти, но я, не меняя спокойного тона, сказала: — Знаешь… всё это меня немного тревожит. Не то чтобы я сомневалась в его умении, но всё-таки… если он так резко отнёсся к распоряжению господина, вдруг он и ко мне настроен не слишком доброжелательно?

Служанка остановилась, обернулась и слегка приподняла брови, будто мои слова застали её врасплох. — Я не думаю, что лекарь способен желать вам зла, госпожа, — начала она осторожно, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Хотя… — она чуть замялась, — он человек гордый, привык, что его слушают и уважают, и перемены даются ему трудно.

— Вот именно, — кивнула я, будто мы нашли общее понимание. — Я не знаю, как он поведёт себя, если придётся принимать решения, касающиеся моего здоровья и… — я на мгновение положила ладонь на живот, — ребёнка. Понимаешь, Марта, я ведь здесь недавно. Я не знаю всех людей, которые окружают меня каждый день, и не могу сразу отличить тех, кто действительно желает добра, от тех, кто просто исполняет обязанности и приказы.

Марта внимательно смотрела на меня, и я заметила, как в её взгляде мелькнула та самая тень заботы, что порой появляется у неё, когда она поправляет мне подушку или следит, чтобы я не забыла накинуть шаль.

— Ты же знаешь замок лучше, чем кто бы то ни было, — продолжила я мягко, чуть понизив голос, будто делюсь секретом. — Слуги с тобой разговаривают охотнее, чем со мной. Может быть… ты сможешь прислушаться к тому, что говорят о лекаре? Не для того, чтобы устроить неприятности, а просто чтобы я понимала, чего ждать. Это ведь несложно — вдруг кто-то обмолвится, как он ведёт себя, что говорит, когда меня нет рядом.