Слышу чуть отдалившиеся голоса: отойдя, разбойники обсуждают предстоящий делёж награбленного.
Дверца с ржавым скрежетом открывается, половицы подо мной подрагивают от шагов.
С трудом разлепляю глаза и обнаруживаю себя в одной из клеток. Я в ней одна, руки привязаны над головой к перекладине. Во рту кляп из вонючей тряпки. Солнце печёт, левую сторону лица обжигает.
Пахнет лошадиным навозом и человечьими отходами. Дымом, порохом и костром. И кровью.
Бродят люди, занимаются своими делами. Всем плевать, что тут, в этой клетке творится.
Мы посреди «города», наспех организованного в покинутой, разрушенной крепости. В одном из старых форпостов.
Мощные стены местами осыпались, но ещё стоят, неподвластные времени. Мостовая на площади заросла травой. Старые пушки ржавеют возле бойниц.
Из одной такой Хитэма и подстрелили, похоже.
На меня падает тень, и я испуганно поднимаю взор. Уперев руки в бока, надо мной нависает мужик. Тяжело дышит, со свистами.
Пивной живот, щёки круглые и розовые. От испарины кожа поблёскивает. Воняет от него мочой и дешёвым ромом. Омерзительно.
— Ну что, ведьма, даю тебе шанс продлить свою жалкую жизнь, — хватается за свой ремень и расстегивает его. — Ублажишь так, чтобы мне понравилось, и я тебя себе оставлю. Будешь как сыр в масле кататься, при одном хозяине. А вздумаешь кусаться, я тебя силой возьму и в общий барак отправлю. Туда наши собратья по три раза на дню захаживают, станешь дыркой для всех сразу.
И ржёт мерзко:
— Ну, или тебя просто убьют. Потому что ведьм здесь не привечают.
Я мычу, когда этот ублюдок грузно бухается на колени и раздвигает мне ноги. Изворачиваюсь и пинаю его в толстое брюхо, он охает и пошатывается.
— Ах ты сука! — шипит боров, хватает за лиф платья и попросту его рвёт.
Грудь вываливается наружу, по моим щекам бегут слёзы. А глаза этой свиньи наливаются тошнотворной похотью.
Слышу лязг цепей и поворачиваюсь на звук.
Вижу Хитэма привязанным к столбу. На запястьях — тяжёлые стальные оковы. В волосах и на лице запеклась кровь.
Он медленно поднимает голову и первым делом на меня смотрит. В его глазах — осознание, шок, потом боль.
И теперь я о многом жалею, что сделала и не сделала.
Что не отдала ему вчера девственность.
Он бы был со мной нежен, а этот разбойник изнасилует с особой жестокостью. Моя жизнь будет разрушена, даже если я останусь жива.
Что поила истинного болотником, притупляющим связь с драконом. В человеческом облике он не сможет дать бандитам отпор.
Хитэм переводит взгляд на пыхтящего борова, готовящегося надругаться надо мной, и его верхняя губа по-звериному дёргается, обнажает зубы. Глаза темнеют. Наливаются дикой, устрашающей яростью.
Он дёргается вперёд и с удивлением оглядывается на цепи, которые его держат.
— Ты смотри-ка, опять этот зверюга очнулся, — поворачивается к столбу один из разбойников, в его голосе слышится искреннее недоумение. — Принесите-ка мне что-нибудь поувесистей.
— Да ты чо, дурак, — отвечает другой со смешком. — Если это предатель Валенцо, пусть смотрит, как его старуху-молодуху оприходуют.
Глава 23. Ярость дракона
~ Хитэм ~
С каждым разом я прихожу в себя быстрее. Словно включаются какие-то внутренние резервы, накачивают мои вены адреналином.
А ещё помогает злость. Сколько можно меня лупить?!
Выплывая из беспамятства, иногда слышу трёп бандитов. Они говорят обо мне. Кажется, называют меня своим. Ещё и предателем.
Мне это не нравится.
Желают мне смерти. Хотят продать на невольничьем рынке как бойца для арены.
Охренели совсем?!
Страха во мне нет. Только злость. Только бешеное желание проучить наглецов. Добраться до них.
Всё меняется, когда я открываю глаза в очередной раз и вижу, как какой-то толстяк собирается изнасиловать мою Эль!
Она в клетке, руки привязаны. Смотрит на меня в ужасе. Во рту кляп, по лицу текут слёзы.
Все мои эмоции мгновенно перерождаются в ослепляющую ярость, перед глазами падает красная пелена. Грудная клетка разрывается на части и огненная лава растекается до запястий, ладоней и кончиков пальцев.
Дёргаюсь вперёд, но металлические оковы возвращают меня назад. Как будто это сейчас меня остановит!
Перед глазами — цель. Я хочу ушатать этого отморозка, посмевшего тронуть Эль. Всё остальное становится не важным, препятствий — не существует.
Поднимаюсь на ноги и со всей силы дёргаю руками, расшатывая крепления. Раз за разом. Сильнее. Мощнее.
Наматываю цепи на кулаки и сжимаю так, что звенья нагреваются и гнутся. Из горла вырывается рычание, непохожее на человеческое.
Пространство заполняется людскими криками, жаром с горле и вкусом огня на языке.
— Колдун! Колдун! — в панике разбегаются местные, а самые отъявленные головорезы обступают с оружием наперевес, пытаясь меня вырубить опять.
Да только уже поздно. Оковы падают на землю оплавленными кусками: я отмечаю это краем сознания.
Мои рефлексы ускоряются, а движения нападающих словно бы замедляются. Не анализирую, откуда во мне такая сила, просто пользуюсь.
Легко отражаю атаки, мечи кажутся игрушечными. Не могут пробить мою кожу, похожую на броню. Обезоруживаю и разбрасываю разбойников, как тряпичных кукол.
Когда срываю дверцу клетки с петель, толстобрюхий смертник вопит как баба, стоя на коленях. Молит меня о пощаде.
Никакого снисхождения насильникам и работорговцам!
Я не думаю, делаю. Забрало падает, я — чистая, концентрированная ярость. Ничего больше внутри нет, я само возмездие, я сею смерть.
Выдёргиваю толстобрюхого наружу и душу его голыми руками. Сворачиваю шею и мешком отбрасываю в сторону.
Слышу свист стрелы и на звук определяю траекторию полёта. Отклоняюсь лёгким движением, ловлю рукой и ломаю древко двумя пальцами, будто тонкий прутик.
Оскаливаюсь и рычу, ища глазами лучника. А когда нахожу в толпе, шагаю к нему.
Он бросает оружие и с воплями убегает вниз по мощёной улочке.
Передо мной смыкаются плечи разбойников, остальные берут меня в окружение. Орут бессмысленные угрозы, тычут в меня ржавыми клинками.
Но когда я бросаюсь на них, тут же трусливо отступают, держа дистанцию. Лают, но не кусаются. Боятся.
Они все сдохнут сегодня. Я знаю, что не остановлюсь. Преступникам не место в моём королевстве, все они должны быть уничтожены.
Дальше всё превращается в кровавую бойню. Я словно опять на войне, вокруг враги, и я стою на горе трупов, вырастающей под ногами.
Казню всех, кто на площади, и всех, кто не успел убежать за её пределы. Врываюсь в дома и выковыриваю оттуда трусливо попрятавшихся. Не щажу, даже если они, рыдая, падают ниц.
Я жажду расправы. Возмездия, справедливости. Испытываю глубокое удовлетворение от мысли, что накрыл целое разбойничье гнездо, и сбежали от меня единицы.
Пелена спадает, только когда я взламываю дверь борделя. Я это понимаю по откровенным нарядам жриц любви.
Они шхерятся по углам, закрывают головы руками и визжат при моём появлении. Некоторые из них прикованы. Вид у большинства — измученный.
— Свободны! — рычу, и они, спотыкаясь и падая, бросаются к дверям. Кто-то остаётся помочь боевым подругам: отстёгивает наручники, подставляет плечо и выводит их потихонечку.
Сбрасываю оцепенение и почти бегу на площадь. До меня доходит, что я оставил Эль там одну.
В груди молотит сердце до боли, странная слабость окутывает солнечное сплетение, ударяет в живот и ноги. Адовы псы, да это же страх. Я боюсь!
Впервые его чувствую. Никогда не боялся, — осознаю это сейчас, — ни за себя, ни за кого-то ещё. А за Эль — чудовищно! Все внутренности выворачивает наизнанку.
А в клетке происходит какое-то движение. Над Эль навис очередной самоубийца, трогает мою девочку.
С рёвом врываюсь внутрь клетки, жаждая разорвать насильника голыми руками на кусочки. И скормить их псам.
