Хозяйка уездного города 2 (СИ) - Сёмина Дия

— А двадцать пять возьмёте? — Романа Юрьевича понесло.

— Возьму и тридцать, но вам в любом случае придётся самим готовить еду, самим себя обеспечивать, обстирывать и прочее. Уж простите такие деликатные подробности.

— Нас бытом не испугать, главное, чтобы стены были… Вот ваша плата, тридцать рублей, и не переживайте, мы же не бандиты с большой дороги. Впервые за всю жизнь, нас встречают так сурово. Обычно военным рады.

В его голосе появились нотки разочарования.

— Прошу меня извинить, видимо, я не совсем расположена к радости, потому что буквально два дня назад похоронила мужа. Вот ключи…

Вишневский замер, я снова загнала его разум в диссонанс, но обмен на мосту произошёл, мне довольно большая сумма наличными, ему четыре ключа и надеюсь, не полное разочарование от качества арендованной недвижимости.

— Я возьму деньги, но если вы осознаете, что дом не такой, как вам бы хотелось, и поймёте, что там нет ни уюта, ни удобств, то я вам верну избыток платежа.

— Вы женщина — загадка. Во всём. Пока не разгадаю…

Его снова понесло в романтику, взял мою руку и галантно поцеловал, надеясь растопить сердце безутешной вдовы. Гружёная повозка благополучно переехала переправу, а над нами внезапно возник ни кто-нибудь, а сам Сомов.

Въехал верхом на мост и замер, да с таким видом, будто бы это он мой воскресший муж, и готов прямо сейчас воззвать к совести за постыдный флирт.

— Александра Андреевна, здравия желаю, а что сие означает?

— Гордей Матвеевич, я тоже рада вас видеть. Это означает, что у нас в доме Гончарова разместятся офицеры, предположительно на неделю. Вы ко мне по делу?

Корнет продолжает держать мою руку, и его хватка крепнет. Надо бы как-то представить господ друг другу, но Сомов, такой Сомов. Он даже не спешился.

Выдёргиваю руку, деньги прячу в карман передника и вдруг отдаю ключи Сомову:

— А знаете, Гордей Матвеевич, сделайте ещё одно одолжение, проводите господ в мой дом, помогите расположиться, а потом мы с вами встретимся и переговорим насчёт торжественной встречи генерал-губернатора, я буду ждать в управе, хорошо, — перешагиваю через невысокий поребрик на проезжую часть моста и сбегаю.

Мужчины взрослые, сами разберутся.

Я деньги забрала, сопровождающего назначила, сделала всё, что от меня зависит.

Единственное, о чём основательно пожалела, так это о том, что не надела траурное платье. Оно бы меня спасло сейчас от многих ненужных проблем.

Через полчаса Сомов вернулся в управу и вид у него совсем недобрый. С порога моего кабинета и начал высказывать, как будто имеет право:

— Не ожидал от вас Александра Андреевна…

— Чего не ожидали?

— Вы явно проявили интерес к этому поручику.

— Вы ревнуете?

— Я разочарован…

— Не припомню того момента, когда я вас пыталась очаровать. Послушайте, между нами установились деловые отношения…

— Они рассыпались, Рябовский отказал нам и в аренде, и в продаже, и оказывается за нашими спинами продаёт своё имение какому-то постороннему помещику, вы остаётесь на должности, я остаюсь с носом.

Закатываю глаза, качаю головой, словно передо мной совершенно непонятливый ученик, а я в сотый раз пытаюсь объяснить ему простую теорему.

— Вы завтра лично поезжайте на станцию, встретите генерал-губернатора и можете с упоением накляузничать на меня, но не так чтобы довести дело до ареста, или такого нарекания, что мне придётся с позором уехать из города, скажите, что я никчёмный руководитель по объективной причине — женщина не может быть градоначальницей. Только отстаньте от меня с этой должностью, я и сама понимаю, что не справляюсь…

Теперь его черёд закатить глаза и фыркнуть от лютого негодования.

Он меня ревнует к городу:

— Это вы-то? Да после вас уже со спущенными-то рукавами у руля не постоять, у вас же всё как веретено крутится. Вон, город не узнать. Мост стоит новенький, трава годами не косилась, а тут чистота и порядок, куда ни взгляни. Даже забор у старушки Кобзевой и тот поправили. И после этого я какую кляузу должен навести на вас губернатору? Сказать, что вы слишком уж хорошая глава города? Александра Андреевна, я признаюсь, очень надеялся, что вы споткнётесь. Но вы перешагиваете проблемы, словно их нет. После вас даже ежели меня назначат, то я опозорюсь с той же канавой. Вы, сударыня, одним своим появлением изничтожили моё достоинство, причём так, что и претензий не высказать. А теперь ещё и гусары. Свиту себе заимели. Изведёте вы меня, право слово.

Краснею щеками, а руки, наоборот, заледенели, по спине пробежал неприятный холодок, такого признания от самого Сомова я вообще не ожидала услышать.

Он прямо сейчас признал мои скромные заслуги, как величайшее достижение, и на то сам же и обиделся. Точно, как ребёнок.

Но его можно понять. Какая-то пигалица утёрла нос всем градоначальникам уезда…

Глава 19

Отбитая совесть

— Так, я завтра смею на вас рассчитывать, только ваш шикарный экипаж достоин встретить генерал-губернатора…

Мне больше ничего не остаётся, как спросить его о самом важном. Но и это его слегка взбесило:

— И вот как вы это делаете? Ресницами взмахнула, пролепетала своим ласковым голосочком и всё, я уже готов мчаться на край света и встречать хоть чёрта с куличек, вот он ваш секрет.

— Да, бросьте… Я никем не манипулирую! У меня дилемма, и раз уж мы с вами прошли огонь, воду, и двойные похороны, будьте любезны, подскажите, как мне завтра одеться. Траурное платье спасёт от навязчивых ухаживаний господ офицеров, но будет неприятным пятном во время праздника, не готова я к таким мероприятиям. И всё равно буду выглядеть как провинциалка. Мария сказала, что девять дней траура по такому мужу, и то щедро. А вы, что скажете, и не смейтесь, это серьёзный вопрос.

— Это не смех, это стон. Вам всё к лицу.

— Я вас поняла, вопрос снят, оденусь в траурное, так меня быстрее выгонят, вам на радость.

— Если сместят, буду просить генерал-губернатора оставить вас на должности казначея, признаю за вами великолепные навыки руководства.

— Это очень дорого стоит, такое признание от вас.

— На вы ведь его любите?

— Кого? — не уловила резкой смены темы разговора.

— Макарова.

— Люблю! — этим словом я поставила точку в романтических инсинуациях.

— Но он нищий, насколько мне известно. Дома своего нет, только жалование, что вам может дать этот мужчина? Вы достойны большего, стать помещицей, барыней. Он вам ничего этого дать или предложить не сможет. Его поступок по защите мальчика заслуживает уважения, но вы должны подумать о себе…

Разговор заводит в тупик, из которого мы совсем недавно вырвались, и вроде даже всё успокоилось, и вот опять он со своим предложением руки и сердца.

— Я думаю о себе и о вас, повторюсь, у меня огромный непонятный долг, вы сами рекомендовали не менять вдовью карточку. Если Демид Ефимович не придумает, как меня избавить от долговой ямы, то так и останусь вдовой до конца дней. Последний раз советую вам найти женщину, не обременённую проблемами.

— Ну я попытался, но если вы вдруг сбежите с этим корнетом или поручиком…

Начинаю смеяться…

— Вы сами меня подбиваете на авантюру, честное слово, так надеялась, что репутация не позволит так думать обо мне. А вы вон как, то самой лучшей градоначальницей, то самой взбалмошной бабёнкой, готовой за корнетом бежать сломя голову, вы бы, определились, батенька…

— Да вас, женщин разве разберёшь? Я вам золотые горы, а вы выбираете нищего городничего, так чем корнет хуже, он хоть молод и красив собой. Любовь вам подавай, за любовью хоть на край света…

— Не бойтесь, я не оставлю вас, клянусь. Казначеем останусь точно. Без любви, но в согласии!

— Клянётесь?

— Клянусь!

— Ладно, хоть бы казначеем… Завтра встречу генерал-губернатора, а потом всё будет так, как он решит.