Иногда юридическая точность — это не щит, а плохая привычка прятаться за словарь.
— Вы ненавидите меня? — спросила она.
Я могла ответить правильно.
«Нет». Красиво, мягко, с видом женщины, которая выше бытовой мстительности и готова к сестринскому просветлению.
Иск вам в карман. Я была недоспавшей, злой, живой и слишком хорошо понимала, что эта девятнадцатилетняя девочка молчала, пока меня в этом теле пытались отправить в пункт 21.4.
— Я пока не знаю, что именно чувствую, — сказала я.
Аврелия опустила взгляд.
— Это честно.
— Не всегда полезно.
— Тётя говорила, честность полезна только тем, у кого есть власть.
Я взяла перо. Слишком спокойно.
Вот оно. Место, где разговор мог уйти в человека. В тётю, в годы, в то, как девочку учили жить без собственной воли. Место, где надо было спросить: «А вы сами как думаете?»
Я записала: «Свидетель Аврелия Лидская подтверждает добровольную готовность дать показания».
Профессионал включился мягко, без щелчка.
— Аврелия, я задам вопросы. Вы отвечаете только то, что знаете лично. Не догадки. Не слова тёти как факт, если вы сами не видели. Если не помните — говорите «не помню».
— Хорошо.
— Когда тётя впервые сказала вам, что брак Эленоры с лордом Эйтом может быть «исправлен»?
— За неделю до свадьбы.
Перо пошло по бумаге.
— Дословно?
— «Старшая опять забирает то, что могло бы защитить нас обеих. Но есть люди, которые умеют исправлять несправедливые договоры».
— Люди — кто?
— Лорд Дриан. Потом ещё один. Тётя сказала — учитель.
Печать клацнула громче.
Я не подняла глаз.
— Вы видели этого человека?
— Один раз. В кабинете тёти. Он стоял у окна.
— Имя?
— Нет.
— Возраст?
— Старше лорда Дриана. Или просто усталый.
Я записала формулировку дословно. Возраст из этого не вытащишь. Страх — да. Аврелия запомнила не годы, а то, как человек стоял у окна.
— Руки?
Аврелия сглотнула.
— Пятно. Здесь.
Она коснулась основания большого пальца на правой руке.
— Он говорил с вами?
— Нет, только c тётей. Потом лорд Дриан сказал мне в коридоре, что я должна молчать, если хочу, чтобы всё кончилось правильно.
— Что значит «правильно»?
— Эленора не будет мучиться. Тётя получит деньги. Меня выдадут замуж.
— За кого?
— Не сказали.
— Дриан упоминал дочь?
Аврелия моргнула.
— Один раз. Он сказал тете: «У меня тоже есть дочь. Поэтому я знаю, когда девочку надо выводить из-под чужой власти». Я не поняла.
Юрист во мне положил фразу про дочь отдельно. Не всё в деле надо сразу трогать руками, особенно когда они уже в чернилах.
— Вы знали о пункте двадцать один-четыре?
— Нет.
— Знали, что Эленора может умереть?
Аврелия долго молчала. Перо зависло над строкой. Печать перестала клацать.
— Тётя сказала, что старшая сторона будет устранена из договора, — произнесла Аврелия. — Не человек. Сторона.
Я записала: Свидетель слышала формулировку “старшая сторона будет устранена из договора”.
Рука не дрогнула. Проклятая рука.
— Что вы поняли из этих слов?
— Что Эленоры не будет.
— Вы сообщили кому-нибудь?
— Нет.
— Почему?
— Тётя сказала, что если я скажу, Эленора всё равно меня не выберет.
Чётко и без оправдания.
Аврелия почти не защищалась, и протокол от этого становился чище. Хорошо для дела. Мерзко для человека за столом.
Второй лист съехал к краю стола. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Я поправила его, чтобы строка подписи стояла ровно.
Аврелия следила за этим движением.
— Вы подтверждаете, что молчали о подготовке подмены брачного договора, потому что тётя Аделина Лидская убедила вас, что это защитит ваши интересы?
— Да.
— Вы подтверждаете, что лорд Дриан Эйт-Мэррус знал о вашем молчании и использовал его?
— Да.
— Вы подтверждаете, что неизвестный мужчина, названный тётей «учителем», присутствовал при обсуждении?
— Да.
— Вы готовы подписать это признание?
— Да.
Печать тихо съехала ближе к листу. Я развернула протокол к Аврелии.
— Прочитайте.
Она читала медленно. Потом взяла перо.
Пальцы были белыми.
Подпись вышла ровная.
Слишком ровная для девятнадцатилетней девочки, которая только что внесла себя в дело против тёти, Дриана и собственного молчания.
Печать щёлкнула и поставила маленький оттиск у края листа. Свидетельство принято. Доказательство закреплено. Работа сделана.
Я посыпала чернила песком, стряхнула лишнее, сложила листы в правильном порядке.
Первый протокол. Второй уточнения. Третий пустой не понадобился. Какая экономия.
Аврелия сидела всё так же, глядя в стол.
— Я хотела не смерти Эленоры, — произнесла она.
Я завязала ленту на папке.
— Я хотела, чтобы хоть один раз выбор сделали в её пользу. Тётя сказала — это и есть выбор в её пользу.
Папка легла под мою ладонь ровно.
— Вы можете объяснить мне, что я сделала?
Я открыла рот и не нашла правильную формулировку. Печать на краю стола не издала ни звука.
— Протокол будет передан лорду Эйту, — всё что смогла произнесла я. — Вас не вернут к тёте до решения арбитра.
Глава 23. Коридор, запоздалое осознание, маленький личный ад
Я шла быстро не разбирая пути. Папка с протоколом лежала под рукой ровно, сухо и правильно. В ней было всё, что требовалось делу: даты, имена, формулировки, подпись, оттиск Печати, упоминание учителя, пятно на правой руке, фраза Дриана про дочь.
Протокол был хороший. Такой кладёшь на стол арбитру, и дело сразу выглядит приличнее. Всем легче дышать, кроме человека, который поставил подпись.
Я свернула в левый коридор, потом в правый, потом ещё раз куда-то, где стены стали темнее, окна уже, а воздух пахнул бумагой, холодным камнем и архивной пылью. Архивное крыло. Отлично. Ноги принесли меня туда, где человеческое принято хранить в папках. Очень символично, Эленора.
Печать на манжете молчала. Не предлагала кусать тётю, Дриана, ордер, судьбу и некачественный почерк. Просто держалась на запястье тёплым тяжёлым кругом.
Я прошла мимо двух стеллажей, мимо закрытой двери с табличкой, мимо узкой ниши со скамьёй. Где-то вдалеке звучали шаги. Просто дом жил, потому что дома, в отличие от людей, плохо понимают, что в одном из их коридоров у кого-то сейчас трескается внутренняя несущая конструкция.
Я дошла до окна и остановилась. За стеклом был внутренний двор. Серое утро. Мокрые плиты. Кусты, аккуратно подстриженные так, будто у них тоже имелся устав.
В стекле отражалась Эленора Лидская. Тёмно-русые волосы, серые глаза, лицо приличной знатной леди. После ночи и допроса лицо выглядело почти рабочим: бледное, собранное, с той самой складкой между бровями, которая в прошлой жизни обычно означала «сейчас кто-то перестанет врать».
Очень полезное лицо.
Очень чужое.
И тут меня догнало.
Не мысль.
Не вывод.
Не красивое прозрение с музыкой и светом из окна.
Просто фраза Аврелии, которую я в комнате положила рядом с папкой и не открыла:
«Вы можете объяснить мне, что я сделала?»
Я закрыла глаза. Не помогло — перед глазами всё равно стоял лист. Первый протокол. Второй уточнения. Третий пустой.
Край второго листа съехал на миллиметр. Я поправила. Чтобы было ровно. Чтобы строка подписи стояла там, где ей положено.
Чтобы девятнадцатилетняя девочка, которая всю ночь не спала, удобно внесла себя в дело против тёти, Дриана, неизвестного учителя и собственного молчания.
Чтобы мне было удобнее ломать. Воздух застрял где-то под рёбрами. Корсет тут был ни при чём. К пункту седьмому корсеты. Не всё можно списать на бельё.
Я только что дожала ребёнка.
Нет. Не ребёнка. Девятнадцать лет. Совершеннолетняя. Свидетель. Лицо, располагающее сведениями.
