— А вот и комцель! — воскликнула Роуза. — Все вопросы к нему!
Женщина повернулась к нам. В руках у неё был абсолютно сухой кружевной платочек, которым она старательно промакивала абсолютно сухие глаза.
— Подскажите, а При́ет Дичаре́т ещё жив? — спросила она со смесью надежды и наигранной грусти.
— Так как сегодня я ещё никого прибить не успел, то полагаю, что да, — ответил Ячер, изучая незнакомку.
— Сколько ему осталось? — деловито поинтересовалась она.
— При́ет Дичаре́т — это какой? — уточнил у меня комцель, но ответа я не знала, тогда он вопросительно повернулся к Роузе.
— Вторая операционная, — коротко ответила та. — В спутанном сознании. Прогнозы… неоптимистичные. Состояние крайне тяжёлое.
Женщина кивнула, прислонила сухой платочек ко рту и старательно изобразила всхлипывание.
— Сколько ему осталось? Он доживёт до завтра? — трагично спросила она.
— Я лично постараюсь, чтоб дожил, — весело ответил Ячер, наблюдая за незнакомкой. — А вы его жена?
— Да…
— Ну… выше нос. Не могу же я позволить такой прекрасной даме стать вдовой, — ехидно улыбнулся Ячер, а женщина отняла платок от лица и уставилась на него, выпучив глаза:
— Но мне сказали, что его ранил кантрад…
— А мы такие раны теперь лечим! — радостно объявил Ячер, явно наслаждаясь её реакцией.
— Но яд…
— Тоже лечим. Вот буквально сегодня ночью нашли возможный антидот. Вы представляете, как вам повезло?
Женщину слегка перекосило. От осознания везения, видимо.
— Но…
— Определённо повезло. Идём, Уна, нам нужно поскорее спасти господина Приета.
Во вторую операционную он входил, насвистывая, а мы с Роузой шли следом молча.
— Действительно, почему же я не стремлюсь жениться? Согласен, очень печально, что ни одна женщина не мечтает, чтобы я поскорее сдох…
— Я бы на твоём месте не была так в этом уверена, — хмыкнула Роуза.
Ячер обернулся:
— Туше. Однако ты видела статистику смертельных несчастных случаев среди женатых полуночников? То грибами отравятся, то ещё какой-нибудь дрянью. Ох, не берегут себя мужики, совсем не берегут… — цинично усмехнулся он. — Ладно, повеселились — и будет. Уна, готовь инструменты. Роуза, на выход.
— Я тоже хочу ассистировать, — не согласилась та.
— А я хочу ванну с игристым вином, но вместо этого у меня только медицинский лоток с дезинфицирующим раствором, и я почти на сто процентов уверен, что это не одно и то же. Так что Роуза — на выход. А Уна — не стоять столбом, — довольно жёстко закончил он, и нам обеим пришлось подчиниться, ведь в его тоне проскользнуло нечто такое, с чем спорить не захотелось.
Уже зная, как готовиться, я достала из шкафов нужные щипцы и расширители, надела новую защитную перчатку, вооружилась смолой и хорошенько прошлась ею по пациенту — мужчине лет тридцати пяти. В отличие от Арона, он был изрядно волосат, так что вместе с удалением с его бедра и груди инородных волосков кантрада я удаляла ещё и родные волосы самого Приета — по акции «два по цене одного».
Теперь ни вид почерневшей кожи, ни взгляд залитых смоляной мглой глаз не пугали. Я уже знала, что это не финальный приговор.
Пациент дёрнулся и хрипло спросил:
— Зачем? Не надо… шансов нет.
Я наклонилась к нему и проговорила:
— Ошибаетесь. Как раз сегодня мы придумали нечто новое. Ваш сослуживец Арон жив и пойдёт на поправку.
Он смотрел словно бы сквозь меня, а затем тихо выдавил:
— Я брежу…
— Нет. А теперь давайте-ка я привяжу вас к столу. Так будет лучше для всех.
К счастью, вязки здесь имелись, их мне уже показывал Эней, поэтому без труда удалось зафиксировать больного, наблюдавшего за мной из-под дрожащих век.
— Нет антидота от яда кантрада, — наконец проговорил он, когда я приподняла его голову, чтобы напоить сильнейшим снотворным.
— Антидота нет, но есть кое-что другое… Вы только постарайтесь не умирать, ладно?
Кивнуть он не смог — не хватило сил. Однако согласно моргнул, связав себя обещанием.
Ячер проверил чистоту кожных покровов на бедре и груди — последнее сразу на случай, если потребуется воскрешение.
— Ну что, приступаем? — посмотрел на меня комцель.
Я набрала в большой стеклянный шприц мерцающую суспензию и кивнула:
— Да.
* * *
Второе декабриля. После рассвета
Пациент слово своё сдержал: несмотря на более тяжёлую степень поражения ядом, взял и не умер. Вот такой молодец. Ячер его даже похвалил.
В общем, жрец нам не понадобился. Зато понадобилось очень много терпения. Так как яда в Приете было больше, чем в Ароне, то и металлических бляшек получилось больше — на этот раз мы извлекали их вдвоём. После того, как Ячер сделал основную работу и собрал металл в колючие, неровные комочки, я уже могла обнаруживать их с помощью обычного диагностического заклинания.
Кевред — идеальный проводник, и его суспензия усиливала магические реакции в теле, поэтому вся магия работала куда лучше, чем обычно, ведь на отравленных ядом пациентов она вообще действовала плохо. Проблема состояла только в сложности и энергозатратности фамильного заклинания. Даже Ячер с его колоссальным даром и поистине бездонным ресурсом справлялся с ним с трудом: на лбу выступил пот, крылья носа недовольно раздувались, но самое страшное — он молчал и даже ни разу не съязвил за два с лишним часа.
Если бы он не стоял рядом и не дышал так шумно, я бы даже на всякий случай проверила — а жив ли?
Свою роль однозначно сыграла и магия жизни — на этот раз комцель разрешил мне её применять, и для пациента весь процесс прошёл куда глаже. Мы с Ячером оба отметили, что она ускоряет и усиливает реакцию тела на яд — как защитную, так и токсическую. Следовательно, яд воздействует сильнее, но и организм борется с ним сильнее. У полуденников, не имеющих дара, это особенно заметно. У полуночников, чья собственная магия вступает в борьбу с ядом, эффект не настолько выражен.
Получается, мой дар оказался гораздо менее полезен, чем знание содержимого медицинского справочника Болларов, хотя это и к лучшему. Если бы с ядом кантрадов могли бы справляться лишь маги жизни, это, безусловно, возвысило бы нашу семью, но многих пациентов оставило бы без помощи, чего я не хотела.
Именно об этом я размышляла, накладывая Приету швы.
Закончив операцию, Ячер пинцетом собрал все металлические фрагменты, извлечённые из тела пациента, а затем кинул их в небольшую колбу, залил водой и немного поболтал. Они негромко звякали о тонкие стеклянные стенки, а вода окрасилась в розовый. Впрочем, это не мешало заметить, что частички по-прежнему мерцают.
— Соберу себе такой ножик, — мечтательно сказал Ячер. — А если кто-то из пациентов посмеет откинуться раньше срока, то ещё и ножны из его кожи сделаю. Чёрные. Красивые.
— Хейлар! — осуждающе воскликнула я. — Пациент тебя слышит!
— Пусть слышит. Не хочет быть ножнами — пусть старается не подохнуть, — весело ответил Ячер.
— Ножнами можно… — прохрипел Приет. — Главное, не женским кошельком.
И оба заржали, как два сивых марча, — один надсадно и сипло, второй — демонстрируя ямочки на щеках и ровно ноль тактичности.
Я лишь тяжело вздохнула. Зато пациент вроде бы даже взбодрился, а это уже плюс.
Усыпить и обезболить его окончательно во время операции у нас так и не получилось — всё же мешал циркулирующий в крови яд. Однако после того, как суспензия связала большую его часть, Приет начал постепенно отключаться, и вот теперь расслабленно прикрыл веки, продолжая ухмыляться.
По краям ранений чёрная кожа посерела пятнами, местами став почти нормального цвета, а местами оставаясь практически антрацитовой.
Наложив последний шов, я подняла глаза на Ячера:
— Думаю, нам пора переходить к следующему пациенту. Обработать швы и наложить повязки может кто угодно.
— Думаю, нам пора нормально пожрать. И где там мой сок багряники? Его уже должны были доставить.
