Анубис улыбается. У него это странно получается – из‑за морды шакала улыбка выглядит хищной, но глаза остаются спокойными.
– Служением, – говорит он. – Ты станешь моим аватаром в мире живых. Не пророком, не жрецом. Аватаром. Частью моей воли, моим голосом, моими руками. Ты будешь нести веру в меня, строить храмы, восстанавливать то, что разрушили за века глупые люди. Если придется воевать за мои интересы – будешь воевать. Не геройствовать, не искать славы. Просто делать то, что я скажу.
– Порабощение? – спрашиваю прямо. Потому что лучше сразу прояснить.
Анубис качает головой. Уши шакала шевелятся.
– Нет. Я не порабощаю. У меня нет цели заковать тебя в цепи. Ты сохранишь свободу воли, сможешь жить своей жизнью, если она не будет противоречить задачам. Но когда я скажу «надо» – ты сделаешь. Без сомнений, без торговли. Таков договор.
– А взамен?
– А взамен, – он поворачивает голову в сторону теней, – я возвращаю их всех. Каждую душу из тех, что погибли на площади. Каждую – обратно в тело. Они будут жить. Дышать. Смеяться. Беситься на лекциях. Влюбляться. Стареть. И однажды, через много лет, они умрут своей смертью, и я их приму. Но не сейчас. Не так.
Я рассматриваю тени. Сколько их? Я не считаю. Слишком много.
А потом среди теней я вижу одну. Она отличается от других. Не прозрачная, не бесформенная. Яркая, почти живая, с четкими чертами лица. Девушка с копной черных волос, с родинкой под правым глазом, с тонкими пальцами, которые я помню, хотя никогда в этой жизни не держал их в своих.
Сестра.
– И ее, – говорю я. Не спрашиваю. Потому что знаю.
– Да, – подтверждает Анубис. – Твоя сестра. Умерла пятьсот лет назад. В той жизни, до твоего перерождения. Она ждала тебя здесь все это время. Добровольно. Не переродилась, не ушла в другие миры. Просто ждала. Такое бывает, когда связь между душами сильнее законов мироздания. С ней будет проще всего – она моя жрица и долго служила мне во славу мою и погибла в бою. С ней у меня был договор, и я собираюсь выполнить его.
Смотрю на нее. Она не двигается, но мне кажется, что она смотрит на меня. Что в ее глазах – слезы, улыбка, отчаянная надежда снова встретиться уже в этом мире.
– Я согласен, – говорю я.
Анубис замирает.
– Ты не хочешь узнать подробности? Условия? Лазейки? Обычно в этой точке живые начинают торговаться.
– Не хочу, – отвечаю я.
Потому что правда не хочу. Каждая секунда, потраченная на торг – это чья‑то душа, которая может уйти на перерождение. Моя сестра, Саша, Анна, сотни других. У меня нет времени на «а что если» и «а можно по‑другому».
– Смело, – Анубис наклоняет голову, и в его золотых глазах промелькивает что‑то похожее на уважение. – Но я должен озвучить главное условие. Даже если ты согласен вслепую.
Я киваю. Слушаю.
– Их можно вернуть, – говорит Анубис. – Я могу заново создать их тела, залечить раны, запустить сердце и дыхание. Но я не могу затащить душу обратно. Это делаешь ты. Лично. Ты придешь в мое царство живым – настоящим, не в этом проводнике. Пройдешь туда, куда живым хода нет. И каждого позовешь по имени. Каждого, кого хочешь вернуть. Сотни, тысячи имен. И когда ты назовешь имя – душа придет к тебе. А ты выведешь ее обратно, в тело.
– А они не захотят? – спрашиваю. – Может, кто‑то не захочет возвращаться.
– Такое бывает, – признает Анубис. – Тогда ты просто пропускаешь такого. Идешь дальше. Но если ты назвал имя – душа обязана откликнуться. Это закон прямого обращения в моем царстве. Пользуйся им осторожно. Не позови того, кого не хочешь видеть живым. И не настаивай, если он захочет остаться.
Я смотрю на тени. На сестру, на курсантов, на преподавателей, на тех, кого даже не знаю по имени, но чьи лица кажутся смутно знакомыми.
– Долго я могу их ждать здесь? – спрашиваю.
Анубис поднимает руку. Ладонь раскрывается, и на ней появляются песочные часы. Только вместо песка – искры. Золотые, с прожилками тьмы. Они сыплются медленно, тягуче.
– Я удержу их от перерождения, – говорит он. – Не отправлю в новые тела, не растворю в эфире. Но держать их вечно я не могу. Даже я подчиняюсь некоторым законам. Полгода – точно. Максимум – год. После этого они начнут утекать, как песок сквозь пальцы. Сначала те, чья связь с прошлой жизнью слаба. Потом те, кто внутренне готов уйти. В последнюю очередь – те, кто держится из последних сил.
– Год, – говорю я. – У меня есть год.
– Чуть больше полугода гарантировано, – поправляет Анубис. – Год – если повезет. Если ты сможешь усилить меня. Не теряй времени, Владимир. Но повторюсь – тебе нужно будет прийти сюда физически. Не во сне, не в трансе, не на грани. Живым. Плотью и кровью. Это небыстрый путь. И очень опасный.
– Я найду его, – говорю с уверенностью. Потому что выбора нет.
Анубис смотрит на меня долго. Я уже привык к его молчанию. Оно не давит, не пугает. Просто есть – как стена, за которой ветер, но ты ее не слышишь.
– Тогда договорились, – наконец произносит он. – Ты мой аватар. Носи мою печать, исполняй мою волю. А я сохраню эти души. До того дня, когда ты придешь за ними.
Он делает жест рукой, и печать появляется на моей правой руке. Золотая, чуть теплая, в виде глаза в обрамлении солнечных лучей. Не болит, не жжет, просто – есть. Как клеймо, которое всегда было, просто я его не замечал.
– Это знак, – поясняет Анубис. – Любой, кто умеет видеть, поймет, кто ты. Не прячь его, не пытайся снять, не закрашивай. Бесполезно и обидно для меня.
– Понял, – говорю.
Хочу спросить еще что‑то. Про бомбы, про газ, про того, кто это устроил. Но Анубис уже поднимается с трона. Огромный, даже больше, чем казался сидя. Я не достаю ему до плеча. Он смотрит сверху вниз, и на секунду в его золотых глазах мелькает что‑то, похожее на грусть.
– Иди, – говорит он. – Там люди. Живые. Они ждут, что ты скажешь. Им страшно, они ранены, они потеряли всех. А ты – единственный, кто поставил щит. Ты для них теперь кто‑то очень важный. Не подведи.
– А печать? – спрашиваю. – Они увидят?
– Не увидят. Она видна лишь богам. Но сейчас им не до того. Иди.
Он щелкает пальцами. Тихий щелчок, как если бы сломали сухую веточку.
Мир снова взрывается.
Я стою на площади.
Дым рассеялся почти полностью, остались только клочья, липнущие к лужам крови. В ноздрях – озон, гарь и тот самый химический привкус газа, который все еще витает в воздухе. Уши заложены, но я слышу звуки. Плач. Всхлипы. Кто‑то зовет маму. Кто‑то ругается матом, сбивчиво, с придыханием.
Щит мой упал. Я не помню, когда отпустил его. Может, когда переносился в царство. Может, секунду назад. Тело ломит, как после трехдневной пьянки без перерыва на сон. Вокруг – разрушенный плац академии.
Выжженная земля, воронки, обломки трибун. Там, где сидели преподаватели – теперь просто яма. Там, где стояли старшекурсники – груда камней и тел. Тела повсюду. Одни шевелятся, стонут, пытаются встать. Другие – нет. И никогда уже не встанут.
За моей спиной все мои – Ника, Каома, Изабелла, Жасмин. К ним затесался какой‑то парень с острыми чертами лица.
Есть еще живые – по моим прикидкам, я сумел накрыть всех, кто был в этот момент рядом. Человек десять, максимум пятнадцать. Живых на плацу почти не осталось. Только немного первого курса и совсем уж мало из старших – тех, кто стоял дальше всех, в последних рядах, и как‑то сумел среагировать. Живые – да, но не целые. Куски обугленного, но еще шевелящегося мяса.
Я смотрю на печать. Потом на небо. Там, где должно быть солнце – серая пелена. Не то дым, не то тучи. По моему лицу скатывается слеза, а из горла вырывается хрип, похожий на рык. Рык ненависти и горя. И обещания мести тем, кто это устроил. У меня есть время.
Полгода. Год.
Я должен успеть.
Глава 6
– Вовчик, очнись, – на плечо легла рука Ники, отчего я вздрогнул, приходя в себя.
