– Вы в группе медиков. Помогаете тащить тяжелых.
– Я могу стрелять, – возразила Каома.
– Ты можешь стрелять, когда появятся враги. Если появятся. А пока ты можешь не дать умереть человеку с осколком в бедре. Вопросы есть?
Вопросов не было. Изабелла только кивнула, злобно оскалившись. Вообще не аристократично, но сейчас не до политесов.
– Ника, ты идешь со мной. Я впереди. Если я откинусь – командуешь ты. Действуем как тогда, в подвалах Бельских.
Ника не стала ничего говорить. Только кивнула.
В десять тридцать мы вышли на улицу Садовую.
– Время пошло, – сказал я и первым шагнул в дым.
Город пах горелым. Не так, как после обычного пожара – с нотками дерева и пластика. Здесь был запах химии, который я помнил по первой секунде на плацу, с различными добавками – озона, крови, бетонной пыли. Смесь такая, что через пять минут начинало саднить горло.
Я смочил край рубахи в луже – благо, вчерашний дождь оставил воду в выбоинах – и завязал на лице. Остальные повторили.
Улица казалась картиной конца мира. Здания стояли, но без окон, как черепа с выбитыми глазами. Автомобили вдоль обочин – некоторые сгоревшие, некоторые просто пустые, с открытыми дверями. Стекло хрустело под ногами так, что каждый шаг звучал, как предупреждение. Мы шли вдоль домов, прижимаясь к стенам, петляя между обломками.
Первый труп я увидел через двести метров. Мужчина в спецовке, лежал ничком, руки раскинуты. Спина целая, а головы нет. Снаряд или осколок – в этом я не специалист. Я обошел его, даже не замедляясь. Надо привыкать.
– Вовчик, – тихо позвала Изабелла сзади. – Слева. Женщина. И ребенок.
Я посмотрел. Они лежали в дверях продуктового магазина – все лицо женщины было в синих разводах, не от ранений, скорее, от газа. Он, получается, еще и отравленным был⁈ Ребенок – мальчик лет пяти – рядом с ней, на лице такая же синева.
– Не сворачиваем, – сказал я сквозь зубы. – Идем по маршруту.
Изабелла промолчала. Я услышал, как она сглотнула. И все.
Мы пересекли дворы, вышли на улицу Заречную. Здесь бомбили плотнее – воронки были через каждые двадцать метров, здания рухнули, перекрывая проезды. Пришлось карабкаться по грудам кирпича, поддерживая раненых. Один тяжелый – парень с раздробленной ключицей – застонал, когда мы его перекладывали, и затих. Медичка – Алиса, наконец услышал ее имя, проверила пульс.
– Живой, но уже на грани. Нужно переливание крови или магия.
– Тащи дальше, – велел я.
Жестко, но так надо. Потому что если начать жалеть на марше, трупов станет больше. Моя магия возвращалась, пусть и неохотно. Несмотря на то, что эту дрянь я выгнал из каналов, они горели от перенапряжения и грозили вообще порваться, если начну магичить.
За площадью «Героев империи» нас обстреляли. Откуда – я не понял. Просто щелкнуло, и пуля ушла в стену в метре от головы идущего впереди парня, что взял на себя функции разведчика. Он упал, перекатился, я за ним – остальные врассыпную.
– Откуда? – крикнул я, прижимаясь к бетонному блоку.
– Крыша, дом семь, – ответил он. – Одиночка.
– Не отвечай. Он один, если ввяжемся в бой, можем завязнуть. Может, у него крыша поехала, вот и палит во все, что движется. Обходим кварталом.
Мы обошли. Парень – кавказец, представившийся Амиром, молча посмотрел в то окно, когда мы занырнули в арку. Наша сейчас главная задача – не геройствовать, а дожить до казарм.
Через полчаса мы вышли к мосту через Оку. Целый. Удивительно, но целый. Две опоры стояли чуть наискось, но полотно держалось.
– Идем по одному, – скомандовал я. – Если мост начнет сыпаться – бежим. Но не толпой.
Перешли. Я дышал часто, сердце стучало где‑то в горле. На середине моста посмотрел вниз. Вода мутная, маслянистая, по ней плывут обломки. И трупы. Несколько тел качалось на волнах, прижимаясь к быкам. Я отвернулся.
Сразу за мостом начиналась промзона. Цеха, склады, ангары. Здесь бомбежка была не такой плотной – видимо, не стратегический объект. Но газ прошелся жестко. Люди в спецовках лежали прямо на проходных, у станков, в столовой, где я через разбитое окно увидел накрытые столы и нетронутую еду. Салаты, компот в графинах, хлеб. И застывший повар с ножом в руке, синий, как тот мальчик в магазине.
Кто‑то из первокурсников заскулил. Тихо, на грани слышимости. Я обернулся – парень, лицо белое, глаза стеклянные.
– Заткнись, – сказал я. Без злобы. Просто факт. – Заткнись и иди. Смотри себе под ноги, не по сторонам.
Он заткнулся. Пошел.
Мы забирали все, что могло пригодиться. Нашли аптечку в разбитой машине скорой – два жгута, бинты, йод. Нашли бутылку воды в чьем‑то рюкзаке – отдали раненым.
Время тянулось, как резина. Каждая минута казалась часом. Я смотрел на часы – стрелки двигались нормально. Значит, дело в голове.
– Вовчик, – сказала Ника, когда мы выходили из промзоны. – До полка три квартала. Но там…
– Что там?
– Я слышала взрывы. С той стороны. Минут пять назад.
– Много?
– Кажется, один. Сильный. Потом куча мелких. Теперь тихо. Ты ж знаешь, у меня слух обострен сильно.
Я выругался про себя. Мы не знали, что нас ждет. Может, пустая территория с воронкой. Может, засада. Может, уцелевшие.
– Амир, – позвал я. – Разведка. Ты и двое. Пройдите вперед, оцените. Если что, возвращайтесь. Не рискуйте, просто посмотрите.
Он ушел. Мы остались ждать в подворотне.
Стояла тишина. Не мирная – напряженная, когда ждешь, что сейчас рванет. Курсанты переглядывались, никто не говорил. Изабелла села на корточки, привалилась спиной к стене. Каома закрыла глаза – не спала, просто медитировала. Ника стояла рядом со мной, плечом касалась моего плеча. Молча.
Через десять минут вернулся Амир. Серый, как стена.
– Там мясо, – сказал он. – Полк разбомбили. В плаце большая воронка на три метра глубиной. Казармы в пыль. Но вроде есть живые. Я видел движение чуть в стороне.
– Много?
– Не знаю. Пару человек. Может, больше. Издалека не сильно видно.
– Оружие есть у них?
– Не видел.
Я повернулся к группе.
– Слушайте сюда. Двенадцатый полк уничтожен, но есть выжившие. Мы идем к ним. У них могут быть лекари, связь, боеприпасы. Если там никого – мы уходим дальше, искать другой вариант. Вопросы?
Вопросов не было. Идти дальше по разрушенному городу без связи, без еды, с ранеными – самоубийство.
– Вперед.
Мы вышли на проспект перед КПП. И тут я увидел их.
Десантники. Живые. Человек десять – пятнадцать, грязные, обожженные, с красными от дыма глазами. Они выбирались из‑под обломков какого‑то здания – кто с оружием, кто без. В центре – капитан с перевязанной головой, кровавое пятно расползалось по белизне бинтов.
Капитан нас тоже заметил.
– Стоять! – рявкнул он. Голос хриплый, но привыкший командовать. – Руки за голову, живо!
Мои курсанты замерли. Двадцать три человека, многие безоружные, с ранеными, с трясущимися коленками. Десантников было меньше, но у них были стволы, и эти стволы смотрели на нас в упор.
Я шагнул вперед. Медленно, чтобы не пальнули сгоряча.
– Красный код, – сказал я. Голос не дрогнул. – Говорит представитель императорской семьи. Я Сиятельный княжич Романов Владимир Федорович, это мои люди. Приказываю опустить оружие.
Капитан посмотрел на меня, на родовой перстень. На мое лицо. На группу курсантов за спиной. На десантников, которые ждали его слова.
Тишина стала плотной, как бетонная плита.
– Опустить стволы, – произнес капитан. – Свои.
Десантники опустили оружие.
– Кто такие? – спросил капитан, опускаясь на ящик.
– Курсанты академии. Выживших – двадцать четыре. Нужна помощь. Медицина, связь, крыша над головой.
– Связи нет, – сказал капитан устало. – Командный центр уничтожен, там находилось и отделение связи. Из медицины – жгуты и йод, сами видите. Крыша есть – ремонтный ангар. Он почти не пострадал. Тепло, сухо, есть вода.
Он помолчал. Потом спросил:
