Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур

– Связывать надо и каленым железом прижигать, – с готовностью подсказал Якуб.

– Да‑да, так и надо, – эхом откликнулся немец. – Огонь зер гуд.

– Ага, гуд. Пойду, прижгу парочку. Лучше уж к ним, чем с вами тут тухнуть.

Он встал и пошел к двери, а потом резко обернулся, услышав посторонний шум. И успел краем глаза заметить, как валится со стула Густав с перерезанным горлом, как булькает кровью Якуб… И тут его тела коснулось что‑то холодное, а потом это холодное проникло внутрь и дотронулось до сердца. Крик застыл в чужой ладони, прижатой ко рту… А дальше пришла тьма.

Глава 14  

За несколько часов до этого  

Ночь вывалила нас из маголета, как котят из корзины – одних. Остальные группы добираются по‑другому. Или, возможно, так же – мне пофиг, нас это не касается. У всех свои задачи.

Внизу – чернота. Ни огонька, ни просвета. Только ветер свистит в ушах и холодом обжигает лицо.

Спина привычно напряжена, ноги чуть согнуты в ожидании касания земли. Рядом, в паре метров, мелькнула тень Белки. Еще правее – грузный силуэт Хлопа. Остальных не вижу, но знаю, что они здесь.

Прыжок с двухсот метров. Маголет замер на секунду в воздухе, ревущие двигатели приглушили до минимума – и выбросил нас, как пробки из бутылки шампанского. Парашюты раскрыли на ста пятидесяти. Купола, оснащенные артефактными глушителями, появились без хлопка, только с легким шелестом ткани.

Земля приняла мягко. Я перекатился, вскочил, отстегнул лямки. Парашют был самособирающийся – через минуту он свернется в рюкзак, не оставляя следов.

– Все живы? – прошептал в гарнитуру.

– Альфа – да, – ответил Лютый.

– Браво – порядок, – это Ведьма.

– Гамма – на месте, – Питон.

– Щит держу, – Бес.

Хлоп промолчал, но я знал – он всегда молчит после прыжка. Тошнит его.

Я огляделся. Лес. Сосны, ели, подлесок густой. Ветра почти нет, пахнет прелыми листьями и немного гарью – где‑то далеко, может, дымит печка в деревне.

По карте мы в квадрате Семь‑Б, в двух километрах от поселка Пыжма. Проводник должен ждать у старого дуба, что отмечен на карте.

– Двинули, – шепнул я.

Шли бесшумно. Кикимор ушел вперед, слился с тенями. За ним – я, справа Бес с поднятым скрытом, слева Лютый. Остальные растянулись цепочкой. Идем без фонарей, но у нас артефактные очки – все видно как днем, только в зеленом цвете.

Через десять минут наткнулись на проводника. Мужик в камуфляже без знаков отличия, лицо в грязи, глаза спокойные. Позывной Леший. Он вышел из‑за дуба, поднял руку с разжатыми пальцами – наш пароль.

– Здорово, гости, – прошелестел тихим голосом. – Время – два ноль‑ноль. У них смена караула через полчаса. Успеваем.

– Что по обстановке? – спросил я.

– Во дворе дома четверо. Двое у ворот, двое обходят периметр. Внутри – сам, брат его и немец. Еще два человека в летней кухне – охрана. Собак нет – их уже давно всех постреляли.

– Понял. Веди.

Леший развернулся и пошел. Тропа, которую он показывал, была едва заметна – следы зверей, примятая трава. Мы двигались быстро, почти бегом. Я считал шаги. Местность знал по карте – лес сменяется полем, потом овраг, за ним огороды поселка. Невольно вспомнилась песня из моего старого мира:

Наша память идет

По лесной партизанской тропе,

Не смогли зарасти

Эти тропы в народной судьбе.

Боль тех давних годин

В каждом сердце живет и поныне,

В каждой нашей семье

С нами малые дети Хатыни.

Молодость моя, Белоруссия,

Песня партизан, сосны да туман.

Песня партизан, алая заря,

Молодость моя, Белоруссия. («Песняры», «Родина моя…»)

Да, эта земля пока чужая, но уверен, это не надолго.

Поле переходили по одному, пригнувшись. Проводник ушел в разведку, вернулся через пять минут.

– Чисто. Через овраг – первый дом крайний. Дальше я не пойду – у меня свои задачи. Удачи.

– И тебе, – кивнул я.

Леший растворился в кустах. Дальше мы сами.

Овраг прошли быстро – дно сухое, поросшее кустарником. Вот и огороды. Пахнет капустой и прелой картошкой. Вдалеке – силуэты домов. В одном, крайнем, светится окно. Но нам не туда – дом полковника второй с краю, с верандой и высокой крышей.

Я подал сигнал: разделяемся. Питон, Ведьма и Хлоп остаются у огородов – перекроют пути отхода и подстрахуют. Остальные – со мной.

Подбираемся к дому полковника. Забор – штакетник, невысокий. Бес одним движением перемахнул, за ним я, Белка, Лютый, Док и Оса. Кикимор уже внутри – я краем глаза заметил, как он скользнул к сараю.

Двор чистый, ухоженный. Слева – летняя кухня, там горит свет. Справа – гараж. По центру – дом, два этажа, крыльцо с коваными перилами. У ворот – двое часовых. Они разговаривают вполголоса, курят. У одного автомат на груди, у второго пистолет в кобуре.

Расслабились, твари.

Я кивнул Белке. Она бесшумно достала пистолет с глушителем. Выстрел – мягкий щелчок, и часовой с автоматом хватается за шею, валится на землю. Второй, с пистолетом, не успевает даже крикнуть – Белка резко направляет ствол на него и пуля входит точно в висок. Оба падают почти синхронно, без звука.

Кикимор уже рядом, помогает убрать тела за кусты.

Я прислушался. В летней кухне – говор, смех. Двое. Надо их тоже.

– Оса, Питон, – шепчу. – Ваши. Очень тихо.

Они уходят. Через минуту возвращаются. Оса вытирает нож о штанину.

– Готово, – шепчет. – Спали как младенцы. Теперь спят вечно.

Дом. Нам внутрь. Окно на первом этаже приоткрыто – проветривали, дураки. Бес накинул скрыт на всех – артефакт, который прячет нашу ауру и приглушает звук. Я чувствую легкое покалывание в висках – это он работает.

Забираюсь внутрь первым. Осторожно, без скрипа. Приземляюсь на пол, сразу в сторону – за штору. Комната – гостиная, с креслами, столом, телевизором. Свет не горит, но из коридора пробивается желтая полоска.

Остальные лезут за мной. Белка, Лютый, Док. Бес остался снаружи – прикроет, если что.

Достаю нож. Нож – старый друг, клинок из сплава, не бликует даже в лунном свете. Рукоять обмотана кожей, лежит в ладони как родной.

Идем по коридору. Наши шаги – ни звука. Скрыт прячет все – шорохи, запахи, даже тепло. Со стороны мы – призраки.

Дверь на втором этаже открыта. Оттуда – голоса. Говорят по‑русски, но с сильным акцентом…

– Ага, гуд, – сказал Франтишек, пародируя майора. Скосил глаза на Густава, тот сидел красный, с усами, коньяк в рукав пролил. – Пойду, прижгу парочку русских пленных. Лучше уж к ним, чем с вами тут тухнуть.

Он хохотнул. Якуб, его брат, тоже ухмыльнулся. Густав не понял шутки, но обозначил высокомерный кивок.

Франтишек поднялся. Стул скрипнул по половицам. Он сделал шаг к двери, второй.

И замер.

Потому что я вышел из скрыта.

Не специально – воздух заколыхался, когда Бес чуть ослабил артефакт. Совсем чуть‑чуть, на долю секунды. Но Франтишек был старый волк. Он уловил это движение краем глаза – шевеление тени, где тени быть не должно.

Он резко обернулся.

И все, что он увидел в последние секунды жизни, – это картина маслом.

Первым он заметил Густава. Майор сидел за столом, все еще с бокалом в руке, но из его горла била алая струя. Тонкая, но сильная, как из крана, который забыли закрыть. Кровь заливала белую рубашку, скатерть, брызгала на бутылки. Густав открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но вместо слов оттуда вылетали пузыри. Хрип. Бульканье. Горло было перерезано от уха до уха – аккуратно, профессионально.

Белка стояла рядом с майором, все еще с ножом в руке, и ее лицо не выражало ровным счетом ничего.

Потом Франтишек перевел взгляд на брата. Якуб сидел на своем месте, но его голова была неестественно откинута назад, а изо рта текла темная, почти черная кровь. Кто‑то – я потом узнал, что это был Док – перерезал ему горло еще до того, как Якуб успел вдохнуть. Но Док всегда любил работать с душой. Он не просто перерезал, он вошел в шею под углом, так, чтобы артерия лопнула, но трахея осталась целой. Поэтому Якуб еще булькал. Булькал громко, мерзко, как засорившийся унитаз. Его пальцы скребли по столу, но тело уже не слушалось.