Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур

Франтишек хотел закричать. Он открыл рот, набрал воздуху в легкие – но воздуха не хватило.

Потому что в следующее мгновение что‑то холодное коснулось его. Холодное вошло в тело. Легко, как нож в масло. Проскользнуло между ребер, не задев кость – я знал, как бить и куда. Франтишек почувствовал, как клинок проткнул кожу, мышцы, скользнул дальше.

Он еще успел понять, что это нож.

И что этот нож – внутри него.

А потом я провернул лезвие. Чуть‑чуть, на пол‑оборота. Чтобы все сделать наверняка. Чтобы никакой лекарь, даже если они здесь будут, не собрал.

Франтишек хотел закричать. Загорланить, заорать, разбудить весь поселок. Но крик застрял где‑то в горле – вместе с воздухом, вместе с кровью, которая хлынула в легкие от разорванного сердца. Он открыл рот, но оттуда вырвался только тихий, жалкий выдох.

И в этот момент его рот накрыла ладонь.

Чужая. Шершавая. Пахнущая порохом и кожей. Это Лютый подскочил сбоку – быстрее, чем я ожидал. Он прижал ладонь к лицу Франтишека так сильно, что у того хрустнула челюсть. Пальцы вцепились в щеки, закрыли нос, закрыли рот. Ни звука. Ни всхлипа. Только сдавленное мычание, которое не вырвалось бы даже за закрытой дверью.

Франтишек дернулся. Один раз. Рвано, по‑животному. Его руки взметнулись к груди – к ножу, который торчал из него, – но я перехватил их раньше. Взял за запястья, сжал. Док когда‑то учил – умирающий всегда тянется к ране. Это инстинкт. Надо просто не дать ему выдернуть клинок, потому что тогда кровь пойдет быстрее, и он сможет крикнуть.

Глаза Франтишека расширились. В них был страх. Чистый, животный, без примеси злости или ненависти. Только страх. Он смотрел на меня – я был прямо перед ним, сантиметрах в двадцати, – и не верил. Не мог поверить, что какой‑то непонятный человек, пришедший к нему незванным, убивает его прямо здесь, в его доме, в его кресле. В месте, которое должно было быть безопасным

Я смотрел в ответ. Спокойно. Без ненависти. Без жалости.

– Тихо, – сказал я. Шепотом. Потому что не хотел, чтобы кто‑то услышал даже через стены. – Все уже, полковник. Спи.

Он попытался что‑то сказать. Губы шевелились под ладонью Лютого, но слова не складывались. Язык уже не слушался – сердце перестало качать кровь в мозг, и тело отключалось система за системой.

Ноги подкосились первыми. Франтишек осел на пол, увлекая меня за собой – я не отпускал нож, провернул еще раз, уже на выходе. Выдернул клинок резко, под углом, чтобы забрызгать меньше. Крови почти не было – сердце уже не билось.

Он упал лицом вниз.

Лютый убрал ладонь. Франтишек не дышал. Вообще никак. Только лужа под ним расползалась – моча, а не кровь. Не успел ни в туалет сходить, ни испугаться по‑настоящему.

Минута тишины. Я прислушался – нет ли шума, криков, топота. Тихо. В доме – только капает из раковины где‑то на кухне, да за окном сверчки.

– Чисто, – прошептала Белка, вытирая нож о штанину Густава. – Майор готов.

– И этот, – Док кивнул на Якуба.

Тот уже не булькал. Просто сидел с открытыми глазами, с расползающимся пятном крови на груди.

– Грабовски, – я посмотрел на тело полковника.

Никто из моих даже не спросил, жив ли он. Они видели мой удар. И доверяли.

Я наклонился, прижал пальцы к сонной артерии на шее Франтишека. Ноль. Пульса нет.

– Все, – сказал я. – Работа сделана. Уходим. Обойдется разведка без пленника – тащить его на себе десяток километров до точки сбора я не намерен, как и рисковать группой. Бес уже на улице проверяет периметр. Остальные разбежались. Быстро собираем трофеи – личное оружие, бумаги, небольшой планшет Густава и Франтишека – начальству отдадим.

Выходим так же через окно. Лютый страховал выход. Оса вылезла первой, за ней Док, Ведьма. Я пропустил Белку вперед, последним оглядел комнату.

Три тела. Стол, залитый кровью. Коньяк, который так и не допили. И тишина.

Снаружи поселок спал. Ни одна собака не гавкнула. Ни одна дверь не скрипнула.

Я вылез последним, притворил раму, поправил замок – чтобы было закрыто, но не настолько, чтобы вызывать подозрения. Оглядываю дом. Спокойно, тихо. Скоро здесь будут местные, найдут тела. Но нам не важно.

На улице – ночь, свежо. В лесу поют сверчки.

Выходим за поселок. Все гладко – ни одной тревоги, ни одного крика. Часовые на постах? Нет их, сняли тихо.

Бес послал сигнал – короткий импульс в эфир, никто не засечет. Готово. Теперь через час лагерь освободят другие группы. Потом артиллерия накроет это место, уничтожит следы. Но это уже не наша забота.

Мы идем лесом. Дремучий, старый, елки до неба. Фонари не включаем – артефактные очки светятся зеленым, тени скачут. Хлоп пыхтит сзади, тащит рюкзак – взрывчатку не пригодилась, но пусть тащит, натренированный.

– Деспот, – шепчет Белка, – а говорили, что сложно будет.

– Не каркай, – отвечаю. – До точки эвакуации еще топать и топать.

Кикимор ушел в разведку, через пять минут доложил:

– Чисто, можно ускориться.

Ускорились.

Время – три утра. Лес шумит, где‑то ухает филин. Вдалеке, со стороны поселка, не слышно ни выстрелов, ни криков. Значит, работа сделана чисто. Никто не проснулся, никто не поднял тревогу.

Я думаю о Грабовски. О его глазах перед смертью. Не жалею. Вообще. Такие твари не заслуживают жалости. Они убивали, пытали, продавали людей. Наша работа – ставить точку.

Через два часа вышли на поляну, где находился наш маяк. Бес активировал его, отправив сигнал о готовности. Через десять минут услышали знакомый шум маголета – не знаешь, что это он, примешь просто за порывы ветра.

– Ну, орлы, – сказал я. – Домой.

Мы загрузились, пристегнулись. Воняло потом, кровью – смыться не успели, так, по‑быстрому обтерлись влажными салфетками. Хлопа все‑таки вырвало – не выдержал тряски и запаха.

Я закрыл глаза. В голове промелькнуло: Пыжма, дом, нож, кровь. Потом – лес, тишина, покой.

Спать хотелось зверски. Но сначала надо доложить, сдать оружие, помыться.

А пока – летим домой.

Долетели нормально, сдались, помылись, я написал отчет – без этого никуда – и завалился спать. Ночь выдалась нервная, мозги надо было успокоить.

За следующие две недели нас дергали еще два раза. Один раз вытаскивали какую‑то шишку, попавшую в засаду – пришлось действовать быстро, без особого плана. Как результат Оса и Питон словили пули в живот и ногу, а Ведьма поймала огненный шар. В итоге испорченная прическа и злющая на весь мир морда.

Ну, и второй – надо было захватить машину с документами. Тут отработали идеально. Устроили засаду, всех положили и по‑тихому свалили.

По итогу я получил старшего лейтенанта – шишка оказалась очень важной, как и документы. Начальство оценило наши заслуги, предоставило нам целых два дня на отдых.

А после мы полетели через линию фронта в сторону Кракова – надо было взорвать поезд, везущий технику. Но не долетели – сбили нас прямо над нашими позициями. Ну как нашими – рота солдат под командованием капитана была в окружении и пока отбивалась и ждала подкрепления. А тут мы явились – жутко злые, все в грязи и ссадинах. Мне вообще повезло меньше всех, мой парашют был в хлам посечен осколками, поэтому пришлось прыгать так, поддерживая себя воздухом – чуть не надорвался, честное слово!

Оказавшись внизу, мы активировали щиты и рванули к нашим. Пилот маголета, увы, не выжил, а вот нам очень хотелось.

Прибыли – доложили по связи, отпуская мат, что задание провалилось, не успев начаться. Велели сидеть и ждать, пока появится окно, чтобы нас вывезти.

Суровый и отчаянно зевающий капитан Борисов махнул на нас рукой и сказал, чтобы делали что хотим, потому как сам командовать он нами не может, а ему любая поддержка магов сгодится. Особенно если учесть, что у него из оставшихся восьмидесяти человек магов было всего два и то уровнем не выше старшего ученика.

Делать было нечего – распределились по длинной линии, чтобы держать оборону. К каждому из нас прикрепили по солдатику прикрытия. И мне досталось это вот недоразумение, непонятно как выжившее, учитывая его абсолютное неумение воевать. Слабоумие и отвага – это как раз точно про него…