Заклинание напитывалось мощью, переливаясь разными цветами — от зелёновато-синего до фиолетового.
Как же завораживающе красиво! В груди снова зажёгся знакомый огонь восхищения и разгорался ярче по мере того, как набирало силу заклинание. Такое ощущение, будто каждый раз всё происходило по-новому. Цвета переливались по-особенному, неизменным оставался только Ячер — со светящимися руками, сосредоточенный и непривычно серьёзный, теперь выглядящий даже старше своего реального возраста.
— Твою драконову мать! — вдруг ругнулся он, а заклинание вспыхнуло ослепительно ярко и распалось на капли света, разлетевшиеся по каменному операционному столу.
И внезапно всё погасло. Свет жёлтых ламп показался неестественно тусклым, и реальность на несколько мгновений выцвела.
Пациент захрипел и скорчился. Я коснулась его груди и влила столько силы, сколько смогла — ведь он и так был уже переполнен ею.
Ячер, ругнувшись ещё раз, сказал:
— Зови жреца.
Я не стала спорить, молча рванула на выход.
Дежурство десятое
Второе декабриля. Поздний вечер
Лунара Боллар
Когда мы со жрецом вбежали в операционную, пациент был уже мёртв, а Ячер коротко скомандовал:
— Воскрешаем и начинаем заново.
На этот раз на выручку пришёл молодой жрец, непроизвольно передёрнувший плечами при виде чёрного от яда пациента. На контрасте с белыми волосами и фарфоровой кожей Гвеллайна чернота выглядела даже ярче и казалась живым организмом, лоснящимся паразитом.
— Быстрее! — поторопил жреца Ячер.
Тот нервно сглотнул, тряхнул пальцами, будто смахивая с них капли воды, а затем приступил к ритуалу.
Я отошла на полшага назад, молча наблюдая за действом. Только теперь обратила внимание, как засветилась височная печать жреца в момент, когда текущая от него к мёртвому Гвеллайну магия набрала силу. Зазвучало речитативом знакомое бормотание. Напевные слова древнего заклинания наполняли операционную, концентрируясь внутри каменных стен.
И сам камень — обычно инертный и равнодушный ко всему — словно оживал и защищал комнату от внешних сил.
Образ луны, вплетённый в височную печать жреца, засиял особенно ярко, лицо стало сосредоточенным, над губой стеклянными бисеринками выступил пот, а щёки раздувались от напряжения.
Само пространство операционной заволновалось и заколыхалось, повинуясь божественному слову. Воздух задрожал, расступаясь перед волей жреца, и грудь пациента засветилась в последнем магическом всплеске, а потом он сделал судорожный вздох.
Не дав никому опомниться, Ячер принялся чертить связывающее яд заклинание, хотя ещё не погасли последние всполохи жреческой магии.
Мы с его праведностью не сговариваясь отступили от операционного стола, где захлёбывался хриплыми вдохами пациент.
Ячер со злостью выводил на его бедре узор заклинания, целиком отдаваясь процессу.
В операционной пахло слегка непривычно — к духу дезинфицирующих средств и зелий ещё не успел примешаться узнаваемый запах свежей крови. Зато витал едва уловимый сладковато-омерзительный душок, характерный для гнойных ран. Глубокие порезы на теле Гвеллайна, покрытые коростой, сквозь трещины в которой сочилась сукровица, потемнели до такой степени, что их выздоровление казалось невозможным.
Комцель с бескомпромиссной, жестокой решимостью продолжал вырисовывать магические знаки на почерневшей коже, хотя пациент дышал всё реже. Каждый глоток воздуха входил в его грудь, словно преодолевая огромное сопротивление.
Ячер грязно выругался, когда пациент издал последний вздох и забился в агонии.
— Воскрешайте! — раздражённо рявкнул он.
— Но ваше заклинание не завершено… — нервно возразил жрец.
— И что? Думаете, это его убьёт? — ядовито спросил Ячер, поднимая на жреца пылающие синей яростью глаза. — Я сказал — воскрешайте!
На моей памяти никто никогда не говорил со жрецом таким тоном, но в ту секунду ни он, ни я не посмели даже пикнуть. Жрец шагнул к столу и начал ритуал с самого начала, а в голосе, речитативом читающем неразборчивые фразы, дребезжало раздражение.
Ячер остановился, держа заклинание под контролем и продолжая его напитывать, но не дополняя узор. Такие паузы всегда стоили огромных сил — ты словно пытаешься удержать в руках огонь, стремящийся либо с рёвом вспыхнуть, либо погаснуть, рассыпавшись бессильными искрами. Чего огонь никак не хотел — так это замирать в руках мага, покорным его воле. Но Ячер держал заклинание, скрипя зубами и источая бешеную, злую силу. И эта сила довлела в операционной, даже магия жреца меркла по сравнению с ней.
С финальным аккордом ритуала воскрешения грудь пациента снова вспыхнула и он снова вздохнул, а комцель продолжил чертить своё заклинание, короткими, хлёсткими движениями вминая в почерневшую кожу.
На груди Ячера вспыхнул и тут же погас медальон — видимо, собственные силы подходили к концу. Я шагнула к нему за спину, встала на цыпочки, положила ладони на обнажённую шею и щедро влила свою магию — не в пациента, а во врача. Он вздохнул спокойнее, а вот Гвеллайн, напротив, снова захрипел. На губах выступила белёсая пена, а глаза закатились.
— Уна! — скомандовал комцель, и я поняла, что он имел в виду.
Залила сырой магией жизни ещё и Гвеллайна, опасаясь выплетать какое-то конкретное заклинание.
Но этого оказалось мало. Минуту спустя пациент снова дёрнулся и замер, захлебнувшись последним предсмертным вздохом.
— Говнюк упрямый, — рыкнул комцель. — Всё-таки решил подохнуть?
Заклинание Болларов наконец начало переливаться всеми цветами, повторяя металлические отблески цвета побежалости. Значит, процесс уже перевалил за середину.
— Воскрешайте! — в третий раз скомандовал комцель, но жрец не двинулся с места.
— Нельзя столько раз подряд пытаться. Странника призовём, — пояснил он.
— Воскрешайте ещё раз, — то ли попросил, то ли приказал Ячер, и после небольшой заминки жрец подчинился.
Снова шагнул к пациенту и снова принялся рисовать на его груди ритуальные знаки.
Ячер тем временем зафиксировал наше фамильное заклинание едва ли не в наивысшей точке напряжения — пытался сдержать в ладонях взрыв.
Я дрожала, не зная, чем помочь, и боясь в первую очередь навредить.
Когда с финальными словами жреца воскрешённый Гвеллайн очнулся, то прохрипел:
— Хватит…
Но его мольба была проигнорирована. По лицу Ячера я видела: хватит тогда, когда решит он.
Заклинание, остановленное уже дважды и дважды разогнанное снова, засияло ослепительно ярко.
Гвеллайна колотила крупная дрожь, а дыхание стало рваным, сердце то судорожно билось в бешеном ритме, то пропускало удары один за другим. Стены операционной завибрировали, а пол под ногами казался зыбким.
Каменный операционный стол теперь походил на алтарь — настолько много в нём скопилось остаточной магии.
До завершения заклинания Болларов оставалось совсем немного, и я сжала кулаки в надежде: пусть получится. Пусть Гвеллайн протянет ещё немного…
Наконец Ячер вырисовал на коже пациента последний виток и напряжённо замер, прислушиваясь.
Каким-то чудом Гвеллайн ещё дышал.
Вдох, выдох.
Ещё вдох, ещё выдох.
Вдох… выдох… тишина…
Сердце пациента остановилось уже в который раз за вечер, а жрец скрестил руки на груди, отчего его тёмно-серая мантия собралась тяжёлыми складками.
— Умер и умер, — проговорил он. — Значит, такова воля Гесты.
Ячер вскинул на него полный убийственной решимости взгляд, а затем мрачно произнёс одно-единственное слово:
— Нет.
Это «нет» иголками несогласия кололо тело, и я с трудом удержалась, чтобы не подпрыгнуть на месте.
— Пожалуйста, — взмолилась я, глядя на жреца.
— Странника призовём, — напряжённо возразил тот.
Комцель кивнул, а затем резко развернулся и стрелой вылетел из кабинета.
Мы со жрецом остались вдвоём, неуверенно переглянувшись.
