Раздвигая границы (СИ) - Серебряков Дмитрий "Дмитрий Черкасов"

— Те, кто совершил преступление, отправляются сюда, на технические ярусы, — продолжила девушка. — Физически крепкие работают грузчиками и механиками. А те, кто послабее, или одаренные преступники… Они становятся донорами.

Она указала на массивные металлические короба, тянущиеся вдоль стен туннеля, от которых исходило слабое свечение.

— Их энергия принудительно выкачивается через специальные контуры. Они крутят эти механизмы, двигают повозки и запитывают артефакты освещения своими собственными духовными и жизненными силами. Они отдают долг Гадару каждой каплей своего пота и искрой ауры, пока не искупят вину. Или пока не выгорят дотла.

Я смотрел на снующих внизу людей в сером, и внутри меня росло странное холодное чувство одобрения. В трущобах, если кто-то нарушал правила, его просто резали в канаве. И это было бессмысленно. Но здесь, за сытым и чистым фасадом, где я ожидал увидеть лишь слабость и изнеженность, скрывался стальной безжалостный механизм. Преступники не просто гнили, они толкали этот город вперед.

— Занятно, — я постучал костяшками пальцев по перилам. — Очень занятно. Но есть еще одна странность.

Ингрид вопросительно подняла бровь.

— Мы с тобой сейчас спокойно разговариваем, — я обвел рукой гигантский туннель. — Внизу катятся десятки железных вагонеток по стальным рельсам. Сотни людей грузят деревянные ящики. Там работают лифты и шестеренки. По всем законам физики, в таком закрытом каменном мешке от одного этого грохота мы должны были оглохнуть еще на входе. Но здесь стоит лишь легкий гул. Как в улье, не громче.

Ингрид довольно улыбнулась. Моя наблюдательность явно польстила её роли гида.

— Подними голову наверх, Акиро.

Я запрокинул голову. На массивном каменном своде потолка через каждые пять-шесть метров были выбиты сложные рунические надписи, в центре которых тускло мерцали матовые пористые кристаллы.

— Артефакты звукопоглощения, — пояснила напарница. — Они улавливают и гасят резкие звуковые волны. Без них тут действительно можно было бы лишиться слуха за десять минут. Правда, жрут они прорву энергии, но…

— Но каторжников в Гадаре хватает, — закончил я за неё мысль.

— Именно.

Я еще раз бросил взгляд на подземную артерию города. Пожалуй, старый Аскольд был прав. Гадар — это не только изнеженные снобы и рестораны с десятью вилками. Это еще и вот эта безжалостная выверенная мощь, скрытая от чужих глаз. Мощь, которая заставляла уважать себя.

— Ну что, насмотрелся? — Ингрид поежилась, обхватив себя за плечи. — Гроза наверху, кажется, стихает. Пошли обратно. От здешнего воздуха у меня всегда болит голова.

Я молча кивнул. Экскурсия действительно удалась.

Мы поднялись на поверхность как раз к тому моменту, когда гроза окончательно выдохлась. От ливня остались лишь глубокие лужи на идеальной брусчатке, прохладный влажный ветер да острый запах озона, висящий в воздухе.

Обратный путь до особняка Тихона мы проделали практически в полном молчании. Ингрид шла на полшага впереди, глубоко погрузившись в свои мысли и старательно избегая смотреть в мою сторону. Я тоже не горел желанием начинать светскую беседу. Мой мозг, перегруженный впечатлениями этого безумного дня, требовал тишины и покоя.

Когда за нами наконец-то захлопнулись двери дома, я испытал искреннее глубокое облегчение. А уж когда поднялись на второй этаж, так и вовсе стало даже теплее и уютнее.

— До завтра, Акиро, — сухо бросила напарница, не оборачиваясь, и скрылась за дверью своей комнаты.

— Ага. Бывай, — буркнул я ей вслед.

Зайдя в свою спальню, я стянул жесткий школьный пиджак, небрежно бросил его на спинку стула и с тяжелым вздохом рухнул спиной на кровать. Пружины мягкого матраса тихо скрипнули. Я закинул руки за голову и уставился в белый оштукатуренный потолок.

В доме было тихо. Только внизу на кухне привычно гремела посудой бабушка Дарья.

Я прислушался к себе, ожидая, что сейчас снова навалится та самая звенящая холодная пустота, которая душила меня еще утром на заднем дворе. Но пустоты не было. Лед, о котором говорил старый Аскольд, не растаял полностью, но по нему определенно пошли глубокие основательные трещины.

Город оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. Это была не просто картонная декорация, набитая изнеженными снобами и расфуфыренными дураками в дорогих камзолах. Тринадцатый сектор был огромным, сложным и безжалостным механизмом. Кристаллы в золотых монетах, скрытые артефакты звукопоглощения, сотни каторжников, отдающих свою жизнь ради того, чтобы горел свет и двигались вагонетки… В этом была своя особая прагматичная красота. Красота силы и порядка.

Я вдруг поймал себя на мысли, что мне действительно интересно, как работает всё остальное. Если один жилой сектор устроен настолько сложно, то что скрывалось в других? А в том самом Нулевом секторе, где сидит Совет Тройки? Впервые за долгое время мне захотелось не просто выжить, а понять этот мир. Разобраться в его правилах.

— Работает твоя терапия, дед, — тихо пробормотал я в пустоту комнаты. — Признаю. Был неправ.

Я сел на кровати, скрестил ноги и прикрыл глаза, готовясь к вечерней медитации. Линберг строго-настрого приказал каждый вечер очищать разум и работать над стабилизацией духовного контура.

Вдох. Выдох.

Я попытался визуализировать свои энергетические каналы, как учил толстяк. Представить ровное, спокойное течение силы. Но стоило мне только расслабиться и отпустить контроль, как подсознание тут же выдало мне яркую детальную картинку.

Полумрак каменного туннеля. Ингрид, стоящая под светом лампы. И абсолютно прозрачная светлая ткань, прилипшая к её телу. К телу, перед которым не было вообще никаких преград.

Я резко распахнул глаза. Сердце предательски ухнуло вниз, а затем заколотилось с удвоенной скоростью. Кровь снова бросилась в лицо.

— Бездна… — простонал я, с силой потирая виски.

Я попытался зажмуриться и сосредоточиться на дыхании, но проклятая картинка стояла перед глазами так четко, будто её выжгли клеймом на сетчатке. Моя хваленая память, которая так помогала мне в бою, сейчас обернулась против меня. Я помнил каждую линию, каждый изгиб.

Мой уличный солдатский прагматизм дал сбой. Я сталкивался с монстрами, смотрел в глаза предателям, рубил низших демонов, но оказался совершенно не готов к бунту собственных гормонов. Меня бросало то в жар, то в холод.

«Это просто анатомия. В ней нет ничего особенного. Это просто твоя напарница», — попытался я убедить самого себя логикой. Но логика сегодня явно взяла выходной.

Медитация была безнадежно сорвана. Я с рычанием упал обратно на подушки, понимая, что эта ночь обещает быть очень долгой и совершенно бессонной. И самое ужасное заключалось в том, что завтра мне предстояла новая экскурсия.

Ингрид переступила порог своей комнаты, торопливо захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Оказавшись в полной безопасности, она прислонилась спиной к прохладному дереву двери и медленно обессиленно сползла по ней на пол.

Девушка уткнулась лицом в колени. Её всё еще потряхивало от переизбытка эмоций. День, который задумывался как простая и скучная «терапевтическая прогулка», обернулся настоящим стрессом для её нервной системы.

Воздух в метре от неё едва заметно пошел рябью.

— «Ну-ну, только не нужно сейчас падать в обморок, изображая оскорбленную невинность», — раздался в тишине комнаты пропитанный нескрываемой издевкой бархатный голос Эльвиры. Полупрозрачная фигура духа грациозно опустилась на пуфик перед туалетным столиком. — «Признайся, финал прогулки вышел просто грандиозным».

— «Замолчи!» — отчаянно простонала Ингрид, не поднимая головы от колен. — «Я просто в шоке от собственной нескромности. Это был какой-то позор…»

— «О, поверь мне, позор — это когда ты путаешь рыбную вилку с десертной», — Эльвира мелодично рассмеялась, поправляя призрачную прическу. — «А то, что произошло в туннеле, называется совсем иначе. Ты же у нас такая строгая скромница, гордость деда, а сама, когда парень отвернулся к стене, взор от кое-чего ниже его пояса отвести не могла».