Делаю вид, что задумался. Хмурюсь, покусываю губу. Пусть думает, что я нервничаю.
— Ставлю сто, — говорю я.
Голубев усмехается.
— Скромненько. Поднимаю до трёхсот.
Вздыхаю, как будто это для меня проблема. Сбрасываю три карты, беру новые.
«Ещё одна дама», — сообщает Сева. — «Теперь у тебя тройка».
— Поддерживаю, — говорю я с напускной неуверенностью.
Игра продолжается. Голубев давит, я отступаю. Он поднимает ставки, я с видимым трудом соглашаюсь. В глазах окружающих я выгляжу как новичок, которого загоняет в угол опытный игрок.
Именно так и должно быть.
«Он меняет две карты», — шепчет Сева. — «Получил… ничего. Всё та же пара королей».
Отлично.
— Граф, ваша ставка, — напоминает крупье.
Делаю вид, что колеблюсь. Смотрю на свои карты, на Голубева, снова на карты.
— Пятьсот, — говорю я наконец. Голос чуть дрожит — специально.
Голубев расплывается в улыбке. Он думает, что я блефую. Что пытаюсь отпугнуть его большой ставкой, потому что карты дрянь.
— Тысяча, — отвечает он.
Публика вокруг стола ахает. Тысяча рублей — серьёзные деньги даже для дворян.
Я молчу. Смотрю на карты. Потом медленно поднимаю глаза на Голубева.
— У меня нет тысячи наличными, — говорю я тихо.
Его улыбка становится шире.
— Тогда поставьте что-нибудь другое. Расписку, например. Или долю в вашей плантации макров.
Вот оно. Момент, которого я ждал.
— Хорошо, — киваю я. — Ставлю пятьдесят процентов плантации. Но и вы должны поставить что-то равноценное.
Голубев на секунду задумывается. Потом пожимает плечами.
— Справедливо. Ставлю долговые расписки вашего отца. Все, что у меня есть.
Публика замирает. Это уже не просто игра. Это — всё или ничего.
— Принимаю, — говорю я.
Голубев переворачивает карты. Пара королей. Он смотрит на меня с торжествующей улыбкой.
Я медленно выкладываю свои. Три дамы.
Улыбка сползает с его лица.
— Что… — он смотрит на карты, не веря своим глазам. — Это невозможно…
— Почему невозможно? — я собираю выигрыш. — Считаю, что мне нереально повезло.
Голубев бледнеет. Его руки дрожат. Он только что потерял все долговые расписки Скорпионовых. Годы работы, тысячи рублей, рычаг давления на целый род — всё исчезло в одно мгновение.
— Вы… вы жульничали! — выдавливает он.
— Докажите, — отвечаю я спокойно. — Карты ваши, крупье нейтральный, свидетелей полный зал. Где жульничество?
Он открывает рот, закрывает. Оглядывается по сторонам в поисках поддержки. И не находит.
— Благодарю за игру, — я встаю, слегка кланяюсь. — Было познавательно.
Ухожу от стола под шёпот толпы.
«Надо же, молодой граф не так прост!» — Сева передаёт мне перешёптывания гостей.
«Это случайность. Повезло один раз, не повезёт второй».
«Посмотрим, как он справится с серьёзными игроками».
Пусть думают, что хотят. Пусть считают меня везунчиком. Пусть недооценивают.
Тем больнее будет, когда они поймут, что ошибались.
Выхожу в коридор. Здесь прохладнее, тише. Можно перевести дух.
— Неплохо сыграно.
Оборачиваюсь. Кабанский стоит у стены, скрестив руки на груди.
— Подслушивал? — спрашиваю я.
— Наблюдал. Есть разница, — он отлепляется от стены, подходит ближе. — Голубев — жадная свинья, но не дурак. Как ты его переиграл?
— Повезло.
— Ага. Конечно. Охотно верю.
Мы смотрим друг на друга. Кабанский прищуривается.
— Знаешь, Скорпионов, я начинаю думать, что ты не такой простак, каким прикидываешься.
— Может, и не такой. А тебе-то что?
— Да ничего. Просто интересно, — он усмехается. — Ладно, удачи. Она тебе понадобится.
Уходит. Я смотрю ему вслед. Что же, я не ошибся, Кабанский — интересная личность, к тому же, весьма наблюдательный, учится на своих ошибках и понимает, что перед ним не просто зарвавшийся пацан, каким меня считают многие.
Возвращаюсь в зал. Пересмешников сидит в дальнем углу, потягивает вино. Его лицо ничегошеньки не выражает, но я вижу, как напряжены его плечи. Не ожидал такого поворота.
Так-то, не всё коту масленица.
Рядом с ним — Кривошеев. Тот нервно барабанит пальцами по столу, то и дело бросая на меня взгляды. Их план дал трещину. Голубев должен был меня обыграть, загнать в угол, подготовить для следующего этапа. Вместо этого я забрал у него всё.
Сипин стоит у стены и наблюдает за залом, будто выискивая, чем бы поживиться. Бесстрастный, осторожный. Он не играл сегодня. Просто наблюдал. Это настораживает больше, чем открытая враждебность.
Но сейчас не время для тревог. Сейчас время праздновать. Маленькую, но важную победу.
Первый шаг сделан.
* * *
Александра Спинорогова умеет держать лицо. Годы в высшем обществе научили её улыбаться, когда хочется кричать, и молчать, когда хочется ударить.
Сейчас ей хочется и того, и другого.
Кривошеев стоит слишком близко. Его дыхание пахнет вином и чесноком, а маленькие глазки бегают по её декольте с откровенной жадностью.
— Баронесса, вы сегодня особенно очаровательны, — мурлычет он, касаясь её локтя. — Я заметил, как внимательно вы наблюдали за моей игрой. Неужели я вызвал ваш интерес?
Александра едва удерживается от гримасы. Она наблюдала за ним совершенно с иной целью. Она хотела убедиться и запомнить сигналы, чтобы передать их Скорпионову. Касание левого уха — сильная рука. Поправить галстук — сбрасывай.
Но этот хряк, очевидно, решил, что её взгляды означают нечто иное.
— Вы талантливый игрок, господин Кривошеев, — отвечает она ровно, отступая на полшага. — Трудно не заметить.
— О, вы льстите мне! — он снова сокращает дистанцию. — Хотя должен признать, в картах я неплох. Как и в других играх.
Его рука скользит по её спине — ниже, чем позволяют приличия.
Александра каменеет. Внутри поднимается волна отвращения, смешанного с чем-то презрением. Она помнит этот голос. Помнит эти мерзкие, загребущие руки. Не на себе — на отце, когда тот подписывал кабальные расписки. На муже, когда тот ставил последнее.
Кривошеев был там с масляной улыбкой, готовый подобрать то, что осталось от жертв.
— Знаете, баронесса, — он понижает голос до интимного шёпота, — вдовам вашего положения трудно приходится. Одиноко. Холодно по ночам. Я мог бы… скрасить ваше одиночество.
— Благодарю за предложение, — её голос холоден как лёд. — Но я не нуждаюсь в утешении.
— Бросьте, — он хихикает. — Все нуждаются. Особенно те, кто потерял всё. Мужа, отца, состояние… — его пальцы сжимаются на её талии. — Я могу помочь. За небольшую… взаимность.
Александра смотрит ему в глаза. В этих поросячьих глазках — похоть, жадность и абсолютная уверенность в своей безнаказанности. Он привык брать, что хочет. Привык, что люди в её положении не могут отказать.
— Уберите руку, — говорит она тихо.
— Что? — он моргает, будто не понимает.
— Уберите. Руку.
Что-то в её голосе заставляет его отшатнуться.
— Вы совершаете ошибку, баронесса, — его тон меняется, становится угрожающим. — Я могу быть хорошим другом. Но могу быть и плохим врагом.
— Я всё ещё ношу траур по мужу и не планирую пускать в свою жизнь и не только кого бы то ни было. А если и соберусь, то это обязательно будет достойный человек.
Она разворачивается и уходит. Спина прямая, подбородок поднят. Ни следа страха, ни тени слабости.
Только когда она выходит в коридор, руки начинают дрожать. Она прислоняется к стене, закрывает глаза. Дышит. Считает до десяти.
Кривошеев. Ворон. Пересмешников. Все они — часть машины, которая перемолола её семью. Отца, который умер в долговой яме. Мужа, который оставил ей лишь долги.
Она мечтала о мести. Но всё что могла — бессильно наблюдать, как они жируют на чужом горе.
А теперь есть Скорпионов. Молодой, дерзкий, опасный. Он играет с ними, как кот с мышами. И побеждает.
