Псарыня-боярыня и Серый полуволк (СИ) - Нагорная Екатерина

Мы выждали время, пока разойдутся все. На площади остался только Зелён-батя. Корни его висели безжизненно, и сам он весь был какой-то унылый. Видимо, не удался ритуал. Интересно, что там происходило? А то у меня ассоциации какие-то... ну... нехорошие...

Не знаю, о чём думал Пересвет. Я его вообще сейчас не узнавала: это был не воин, пылающий благородной яростью, которого я пыталась удержать на месте, это был убийца — его бы не остановили ни мои объятия, ни мои мольбы, ничего. Даже клубочек притих.

Пересвет бесшумно скользнул по склону. Я, конечно, увязалась за ним.

— Ты куда? — ледяное лезвие, не голос.

— Я с тобой, — только попробовал бы он он меня там одну оставить. Ещё чего!

Плечом дёрнул: как хочешь, мол.

Зелён-батя даже сообразить ничего не успел, ни пикнуть, ни вздрогнуть, когда перед ним боярин возник. Размахнулся Пересвет да всадил меч в грудь чудища, туда, где сердце у людей. Рухнул сорников божок, рухнул будто пень выкорчеванный завалился. Сошла яркая зелень с глаз, лицо прояснилось. Губы дрогнули будто бы в улыбке слабой, шевельнулись, и вот я поклясться готова, что в последнем шёпоте расслышала: «Благ...» Да и всё. Помер Зелён-батя, сухой колодой остался лежать на площади. Отчего-то, где-то в самой глубине сердца, я ощутила жалость. Хотя ведь не должна была. Чего эту тварь мерзкую жалеть? И всё же это «благ...» Что бы это значило?

Только Пересвет всего этого не видел и не слышал. Он к хижине бесшумной тенью метнулся. Бросилась я за ним следом — чудом нас никто не заметил. Распахнулась дверь — бесшумно, по нашему счастью.

Алёнушка сидела в самом центре хижины на коврике, вроде циновки,из травы сплетённом, безучастная ко всему. Венок валялся в углу хижины, будто отброшенный в ярости или отчаянии. Волосы были кое-как заплетены в лохматую косу.

— Алёнушка, — тихо позвал Пересвет, и мне стало чуть труднее дышать, такой ласковый был у него голос.

Девушка отозвалась не сразу. Медленно подняла голову, взглянула на боярина. Какая же она бледная! И глаза ещё эти зеленющие... Кукла, как есть кукла.

— Алёнушка, — повторил боярин.

Зелень слиняла или растворилась. В глазах появилось осмысленное выражение: непонимание, потом удивление, узнавание, а потом и радость пожаловала.

— Идём с нами, Алёнушка.

Она послушно встала, протянула руку Пересвету и мы втроём быстро и почти бесшумно выскользнули из хижины.

Надо же, никто и не заметил, что Зелёна-бати в живых нет. Из сорников, в смысле. Алёнушка вот увидела. В её глазах промелькнуло странное выражение — что-то вроде торжества, смешанного со злостью. Ожидаемое, впрочем. Но вот что-то, всё-таки, не давало мне покоя. Я бы сказала, мучила даже. Ну не выглядела Алёнушка страдалицей. Грустной — да. Уставшей — да. Поникшей и измученной — тоже да. Но страдания в ней не было ни на грош.

Я списала это на ревность. Ишь, как нежно с ней муж мой разговаривал. Как ни гасила я негодование, как ни уговаривала себя, ни стыдила, но ничего с собой поделать не могла. Конечно, надо было её спасать. Это даже не обсуждается, но... Проклятая ревность!

***

Мы выбрались на тропинку, оттуда понеслись — ну, насколько это было возможно, — вверх по склону. Клубочек мчался впереди, показывая дорогу. Что интересно, в селении сорниковом, по-прежнему, было тихо. Не хватились ещё, что ли? Какие-то они вялые, сорники эти. Странные враги, конечно. То наваливаются всей бандой своей, то гадят по-тихому, то вообще не отствечивают, когда у них пленницу из-под носа уводят и божество приканчивают. Никакой логики. Даже для таких дилетантов, как я.

Пересвет практически нёс Алёнушку, мне самой бежать пришлось. Думать в это время особенно некогда было, конечно, но вот обижаться — вполне. Да всё я понимала, не злыдня же, не дура, но страшно мне было о будщем думать. Ситуация-то, если убрать из неё сорников, всё равно, не очень. Едва переставшая быть фиктивной женой, я, похищенная невеста любимая, Пересвет и его незакрытый гештальт. Вот как тут не волноваться?

Наконец, клубочек решил, что нам больше ничего не угрожает... Нет. Клубочек решил, что нам можно просто остановиться и отдохнуть, потому что ни о каком спокойствии нашего навигатора речи не было — всё катался вокруг, всё что-то беспокоился. То ли ямок подходящих не было, то ли поверхность всё ещё под уклон шла, то ли ещё какие соображения были. А может он, как собака, тревогу мою чувствовал, потому и сам нервничал. Почему нет?

Алёнушка за время бегства в себя потихонечку пришла. Румянец даже какой-то появился, снулость рыбья пропала. Такая она вся хорошенькая стала, такая вся трепетная и нежная вся, что аж противно. Мне. Хотелось её обратно столкнуть, под уклон. Катилась бы ко всем чертям, Ящеру, сорникам или кому ещё она там нужна?

Что там и как там Пересвет на неё смотрел, я не знала — страшно мне было увидеть... Ох... Любовь в его глазах увидеть. Не ко мне. После пещеры-то с озером...

Я вообще в это момент была не уверена, что мне всё ещё стоит здесь находиться. Про меня, по-моему, боярин забыл совсем — ни разу за время бегства не обернулся, ни разу руки не подал. Может, был бы хоть единый взгляд, хоть искоса, не надумала бы я себе всякого. А так...

Алёнушка на меня тоже не смотрела. То ли не замечала, то ли не хотела замечать.

— Пересветушка! Сокол мой! Спас меня, несчастную, от врагов лютых! — бросилась она на шею моего (моего!) мужа.

Обнимает крепко, волосы гладит, губами своими красивыми дурацкими к его губам тянется. Нет, сейчас толкну её...

А Пересвет мягко так, как мои раньше, руки её отвёл, улыбнулся, ко мне шаг сделал да за плечи обнял.

— Мы спасли, Алёнушка, вместе. Я и боярыня моя, Ярослава.

Глава 24

Вот это взгляд был! Вот это взгляд! Огнь огненный, лёд ледянее которого и быть не может!

Однако быстро совладала с собой красавица спасённая. Поклонилась.

— Благодарю и тебя, боярыня Ярослава.

Я ей кивнула, мол, не за что. Мы таких красоток по пучку за день спасаем, чего уж тут. А сама рада радёшенька, чуть не кричу да не пляшу от счастья. Мой Пересвет, мой — не отрёкся от жены случайной, не взыграли чувства старые.

«Это пока, — как холодной водой меня обдало мыслью. — На свежести впечатлений не отрёкся. А сейчас вспомнит да как взыграет в нём былое...»

Ну уж нет. Так просто я не отступлю. Не сдамся. И вообще... Время покажет, что там у боярина на сердце. А пока чего себе жизнь портить? «Моя боярыня». Сказал же? Сказал. От того и пляшем, того и придерживаемся.

Стало быть, теперь втроём путешествовать будем. Мда... Не предел моих мечтаний, конечно. С другой стороны...

С другой стороны, у нас появился отличный шанс разузнать побольше о врагах наших. И первых, так сказать, рук. Изнутри. Даже не знаю, почему Пересвет до сих пор вопросы задавать не начал. Хотя, он бывшую свою лучше меня знает — может время выжидает просто, отойти от произошедшего даёт. Добрый он у меня.

Пока темнеть не начало и клубочек, в очередной раз, не сжалился над несчастными нашими ногами, отмахать мы успели приличное такое расстояние. Если вдруг кому-то в голову пришло нас преследовать, должен был это кто-нибудь уже давно свалиться от усталости. Даже Пересвет, когда у огня, наконец, ноги вытянул, аж застонал от удовольствия. Что уж говорить обо мне или нежном этом цветочке — Алёнушке.

Клубочку она, кстати, не особенно понравилась. Как протянула к нему руку с восхищённым возгласом: «Ох, клубочек живой! Чудо-то какое!» — как шарахнулся он тогда от неё, так и не подкатывался больше близко. Ну что ж, бывает. Вот собаки, например, не ко всем людям подходят. И дело тут не в том, что человек какой-то не такой — чужой он просто или нервничает, или парфюм резкий, или ещё что-то. Я, признаться, к навигатору нашему немного как к собаке относилась. Может от того, что по Серому скучала. А может просто больше времени с собаками проводила — профдеформация, куда уж без неё.