И кто такая эта Киария?..
Это не моё имя.
Меня всю жизнь Кира зовут!
Покрываюсь мурашками с головы до пят. Скрещиваю руки на груди, пытаясь хоть как-то скрыть свою позорную наготу.
Со скамьи в первом ряду встаёт крупный, раскрасневшийся мужчина с орлиным профилем. Его лицо перекошено, покрыто малиновыми пятнами, руки дрожат так, что отсюда видно.
— Да прикройте её, ради всего святого! — кричит он. Голос тяжёлый, хриплый, гневный. — Хватит с моей дочери позора!
— Ага, — истерично хихикаю я, — А вот и папочка нарисовался…
И тут Дрейкор наконец-то приходит в себя. Очухивается от моей неземной красоты и проявляет похвальную прыть и благородство. Мужчина, чьи прикосновения обжигали, чьи пальцы блуждали по моему телу, будто запоминая каждый изгиб, сбрасывает с плеч длинный чёрный плащ и закутывает меня в него чуть ли не с головой.
Ткань пахнет кожей, мускусом, дымом. Им…
Тааак, ясно. Новый мир — старые проблемы. Только от одного «крышесносного» отделалась и тут же на другого клюю. Нет, всё-таки права была мама: «У тебя, Кирочка, на харизматичных подонков встроенный радар, не иначе. С принудительным автоподключением…»
И вот понимаю, что дурь творю, но все равно зарываюсь носом в пропахшую мужчиной ткань, вдыхаю как не в себя… Мммм…
Дрейкор, глядит ошалело и тут же склоняется к моему уху. Его голос, бархатный и сдержанный, будто царапает изнутри:
— Ещё раз прошу прощения… леди Киария. Я… я ошибся.
Я смотрю на его лицо. Черты — точные, резкие, будто высеченные из мрамора умелой рукой одержимого скульптора. Высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы, в которых нет ни мягкости, ни уступчивости.
Его взгляд — холодный, пронизывающий, цвета стали, тяжёлый, как вес не произнесённых слов.
Волосы — серебристо-светлые, словно чуть растрёпанные ветром. У самых корней они темнеют, будто память о чём-то сгоревшем — как пепел, впаянный в лед.
Странная, чуждая красота: пугающе правильная. В этом лице нет ничего случайного. Оно будто создано, чтобы завораживать и… наводить ужас.
Меж тем грузный мужчина, представившийся моим отцом, кричит ещё что-то.
Но я уже не могу разобрать слов.
Мир кружится. Я гляжу на свои руки и цепенею:
Запястья тонкие, белоснежные. Кожа нежная, безупречная, как лепестки, как атлас. Длинные, хрупкие пальцы. Ногти аккуратные, с лёгким перламутровым блеском.
Это не мои руки! Не моё тело! Не мои волосы! Не моя жизнь...
Всё внутри рушится.
Я успеваю только прошептать:
— Что, чёрт возьми…
И мир гаснет.
Я падаю обратно на скамью, теряя сознание.
Лучше плащ дракона, чем поцелуй змеи
Сознание вернулось медленно. Без драматизма, без вспышек света и криков богов. Просто я вдруг поняла, что дышу. Ощутила, лежу на чем-то мягком, пуховом. Что чувствую, как по коже тянется ткань: плотная, немного шершавой выделки. Не простыня. Что-то тяжёлое. Тёплое. Пахнущее… Дрейкором.
Я чуть шевельнулась и тут же вцепилась в это «что-то» покрепче. Ага. Вот и оно — трофей. Единственная стабильность в этом диком мире, где тебя могут раздеть посреди площади и лапать при свидетелях. Плащ. Огромный, кожаный, не мой, но теперь и не его.
Он пах не лавандой и не розами — и слава богам. Он пах… как должен пахнуть мужчина, который носит кожаный плащ и командует людьми так, будто не привык к возражениям. Запах был тёплый, сухой, немного пряный — смесь дыма, кожи и чего-то едва уловимо обжигающего. Что-то в нём цепляло. И оставалось на пальцах.
Не важно. Даже если я и сошла с ума, это не отменяло того, что в нём было куда больше тепла, чем во всей этой огромной постели с её винным балдахином и наволочками, гладкими и скользкими, как спина гадюки.
Отдавать свой трофей я не собиралась. Никому!
И если вдруг мне скажут, что по протоколу он должен быть возвращён инквизитору — я буду отстаивать его с боем.
Теперь это был мой плащ! Моя защита. Мой кокон. Мой демонстративный плевок в лицо всем, кто смотрел на меня, как на опозоренную невесту.
Дверь приоткрылась. Я мигом зажмурилась, машинально изобразив спящую. Даже подумать не успела — тело среагировало само, как будто по команде.
Навык явно был не мой. То ли Киария так часто притворялась, то ли её жизнь действительно была… напряжённой. Интересно, кого она так боялась, что научилась отключаться по первому скрипу двери?
В комнате повисла тишина. Потом — шаги. Тихие, уверенные. Пол под каблуками отозвался глухим скрипом, как будто заранее понимал, кто вошёл. Воздух вокруг словно стал плотнее — не угрожающе, но тяжело. Как будто вместе с человеком в помещение вошел и его ранг.
— Киария… — голос мужской, глубокий, сдержанный, немного хрипловатый. — Доченька… ты проснулась?
Вот и он. «Папочка».
Я медленно приоткрыла один глаз — осторожно, будто проверяла: кто там и с чем. Передо мной стоял мужчина, способный одной спиной затмить окно. Высокий, широкоплечий, в парадном мундире, который будто сам держал стойку. Орлиный профиль, резкие черты, а по щекам — предательские пятна, как от внутреннего перегрева. На пальцах перстни, руки большие, но в этот момент — чуть дрожащие. И при всём этом внушительном антураже… смотрел он на меня с такой мягкостью, что на мгновение стало не по себе.
— Как ты себя чувствуешь? — Голос стал ниже, тише. Почти по-домашнему. — Болит что-нибудь?
Я моргнула.
— Только если кто-нибудь попробует забрать мой плащ.
Он остановился, будто не сразу понял, о чём я. Потом усмехнулся — чуть, уголком губ.
— И в мыслях не было. Ох, доченька… — Он качнул головой, усмехнулся. — Только ты могла закутаться в инквизиторский плащ, как в любимый плед, и лежать с таким видом, будто охраняешь фамильные драгоценности.
— Ну да. Я теперь специалист по охране частной собственности.
Он аккуратно опустился на край кровати. Место занял немало, но от него шло не давление — тепло. Такое, от которого на секунду хочется расслабиться, даже если ты сжата, как пружина.
— Мы переживали, — сказал он тише. — Твоя… мачеха особенно.
Ага. Вот оно. При слове «мачеха» в его голосе что-то дрогнуло. Не страх — нет. Осторожность. Такая, как будто он говорил не о женщине, а о слишком чувствительном механизме. Или о вазе из чистого льда — хрупкой и способной зарезать.
— Правда? — Я вскинула брови. — А я была уверена, она открыла шампанское.
Он неловко кашлянул, будто хотел что-то добавить, но передумал. Рядом с ним я чувствовала себя то ли школьницей, попавшей на собрание директоров, то ли актрисой, которую внезапно вытолкнули на сцену без сценария.
— Она переживает за твою репутацию, Киария. И за честь семьи.
— Конечно, — кивнула я. — Дай угадаю! Особенно за ту часть семьи, что смотрится в зеркало чаще остальных?
Он чуть скосил взгляд в сторону, словно и сам понимал, как это звучит. Было даже что-то трогательное в том, как этот мощный, влиятельный человек растерялся от одного колкого замечания своей «дочери».
И как раз в этот момент дверь распахнулась. Без стука, без паузы — так входят только те, кто уверен: мир принадлежит им.
Мачеха.
Она появилась в дверях стремительно и бесшумно, как сквозняк, а аромат её духов добрался до меня раньше, чем голос.
Белое шёлковое платье, причёска без единого изъяна — она выглядела так, словно только что сошла с парадного портрета. Взгляд холодный, размеренный, но за его спокойствием пряталась хищная внимательность.
— Киария, дитя моё, — протянула она, подойдя ближе и оценивающе глянув на меня, укутанную в плащ, — Ну, хоть дышишь. Уже радует…
— Ага. Даже разговариваю. Осталось только научиться летать.
Она устроилась в кресле у изножья кровати, плавно, как на приёме, не спеша и с выверенной грацией. Закинула ногу на ногу, и шёлк её платья тихо зашуршал.
Отец тут же поднялся — резко, почти торопливо.
— Я… оставлю вас наедине, девочки, — пробормотал он и направился к двери, — Не хочу мешать вашим женским секретикам…
