Псарыня-боярыня и Серый полуволк (СИ) - Нагорная Екатерина

А вот старуха крепкая оказалась. Берёзой её придавило, но она ещё жива была, всё там копошилась, вертелась — вылезти пыталась. Будто не человеческое тело у неё было, а колода деревянная. Может так и было. Короткими шипами всё по сторонам швыряться пыталась... Длинными кого-то из нас достать. Один прошёл совсем близко от Саганай. Она вдруг схватилась за него, дёрнула, и, пока мы все с отропью боролись, вскочила и воткнула этот самый шип в самое сердце великой сорной матки — или в то место, где оно могло быть. Старуха завопила, забилась, прижатая к земле берёзовым стволом. И... всё. Не стало её. Колода деревянная с чертами человеческими — как раз детишек по ночам пугать.

Осела на землю дружина княжеская вся разом. Головами замотали воины бывалые, застонали, жаловаться принялись. Огонь зелёный из глаз пропал. Очнулись, болезные. Ошалелые, что щенки, глаза впервые открывшие. Потихоньку в кадушках, что на плечах у них росли, мысли какие-никакие появляться начали. Колояр к ним пошёл — порядок наводить, пока не натворили чего. Саганай к брату бросилась. Обнялись, на своём шепчутся, обнимаются. Ишкасы их обступили, лица держать стараются, только не очень уже выходит, да и кони снова выдают — гривами трясут радостно. Маринка к Шурке пошла. Села на землю рядом, по коре срамной древо несчастное гладит, плачет-приговаривает. Засуетились, в общем все как-то. Со мной да Пересветом — его руки я так и не выпустила — псари остались да часть дружинников.

И Алёнушка поодаль стоит. Спокойная такая, улыбка едва заметная на губах блуждает... Надо же, и бежать будто не собирается. Да и не сможет — плотное кольцо из людей наших да из союзников. И собаки настороже. Не уйдёт.

— Что же ты, — говорю, — за сестрицу не вступилась? И сейчас не грустишь. Али не жаль её?

— А чего жалеть? — ответствует. — Нет её и нет. Глупа оказалась сестрица, засиделась в тереме княжеском, гордыня ей глаза застила. Теперь я великая сорная матка. Сама поведу своих детей и ошибок прежних повторять не стану.

Спокойно сказала, уверенно. Будто дело у неё уже решённое.

— Так нет твоих детей больше. Одних перебили, другие очнулись. Некого тебе вести, крапивна-матка, — это Заяц в разговор влез, не удержался.

Только бровью дёрнула.

— Я есть, и этого довольно. А детей мне боярин ваш даст. А нет, так того вон заберу. Тоже крепкий, хорошие детки от него пойдут, — и на Выя кивает.

Как я взъярилась:

— Нет, тварь! Не получишь ты мужа моего. Своими руками шею тебе сверну, некого в подвале запирать будет.

— Отдашь, — улыбнулась этак и глаза чуть прищурила, — отдашь. Захочешь, чтобы жив был Пересвет, и отдашь. Ему ведь, боярыня Ярослава, теперь два пути: живу быть Зелён-батей или помереть.

— Жить и мучиться? Да ваш Зелён-батя благодарен был, когда Пересвет его зарубил! Думаешь, своими руками отдам мужа на муку великую? Думаешь, дам ему плодить тех, с кем он бился за своих людей, за сына, за тебя-обманщицу? Нет. Не отдам.

— Тогда он умрёт, — пустой голос у Алёнушки, холодный, безжалостный.

Не надо шипов, не надо меча вострого — словами сердце моё пронзила. А я своими разбила вдребезги.

— Значит, умрёт.

Я и не заметила, как вокруг нас все собрались. Мне теперь всё равно было, что и кто вокруг. Жаль, меча-кладенца под рукой нет — обрубить эту погань сорниковскую, чтобы ушёл любимый мой человеком. Или самой ему сердце пронзить, чтобы не терпел муки более. А сама в лицо смотрю Пересвету, надежду ищу — вдруг поборет эту мерзость, вдруг встанет. Напрасно...

На мгновение глаза открыл свои ясные. Шевельнул губами тихонечко — то ли имя моё шептал, то ли прощался.

Марина рядом всхлипывает на плече у Выя. Колояр кулаки сжимает да зубами скрипит. Собаки поскуливают тихонечко. И молчание. Такое плотное, такое тяжёлое...

Тут вдруг суета какая-то в рядах образовалась. Мяв кошачий утробный, шипение, охи да ругань — оказалось, сквозь толпу звери вещие пробиваются. Ночень народ разгоняет, чтобы того, кто за ним следом идёт, пропустили. А это Серый волк с двумя скляночками в зубах.

Глянул кот на боярина, глазищами сверкнул да выдохнул:

— Успели. Лечи мужа, боярыня.

Волче — друг дорогой — скляночки протягивает. В одной просто водица будто, только какая-то... неживая. От одного вида её не по себе, хоть и нет вроде ничего такого в ней. А вторую я сразу узнала — из озера она, из пещеры той, где мы ночевали. Та самая. Живая.

Откупорила осторожненько, чтобы ни капельки драгоценной не пролить. Только к губам Пересветовым поднесла... Коброй метнулась Алёнушка. Скляночку из рук выбила, ушла вода живая в землю, вся до капельки...

— Не бывать ему живу, если не со мной! — прошипела.

И боярин мой, словно почуяв, что ушла надежда последняя, вздохнул тихонечко и... Нет. Нет... Нет!

Упала я ему на грудь. Сама умереть хотела. Не было ни слёз, ни сил, ничего... Одни воспоминания только. Как увидела Пересвета первый раз, в тот день, когда из своего мира перенеслась. Как уговаривала на псарню меня пустить, как за Данову волю билась. Как от князя меня спасали всем двором боярским. Свадьбу нашу вспоминала и взгляд его синий-синий. Как Ладу просила…

— Лада светлая! — прошептала едва слышно, — Любви заступница, помоги нам. Сделай что-нибудь, ну пожалуйста... Пожалуйста...

Может, с горя показалось мне, может, и правда ветром занесло, только садом весенним повеяло среди лета. Снова свадьба вспомнилась. И потом — как уезжал Пересвет по приказу князеву, и какими глазами смотрел, когда домой вернулся. Каждая минуточка, каждый взгляд, словечко каждое...

Не будет тебя больше рядом, милый мой. Не закрывать тебе лицо рукой от дури моей. Не шептать слов ласковых. Не хмурить соболей своих. Не гладить мне кудрей твоих да к груди широкой не прижиматься накрепко. Не будет тебя, сокол мой. И меня не будет...

Потекла слезинка. Одна-единственная покатилась. Понесла слезинка огонёк голубой. Побежала-засветилась да со щеки моей к губам Пересветовым сама спрыгнула. Жаль, слеза моя — не вода живая. Коснулась губ ещё тёплых. Спи, любимый мой, спи спокойно...

Ахнула Марина где-то рядом. Алька засопела радостно. Что такое? Чего это они там?

А огонёчек голубой не потух, не спрятался. Как поцеловала я Пересвета — вспыхнул ярко, разгорелся да под кожу боярина ушёл — впитался. Отвалились корни — мерзость сорникова. Вздохнул боярин тихонечко да и ожил. Слабый ещё, правда, но живой. Живой! Живой!

— Ярославушка, — прошептал едва слышно, — ясонька моя.

И сердце моё тоже ожило. Засмеялось, запело, забарабанило по рёбрам. Жив мой любимый! Жив боярин! Благодарю тебя, Лада! И землю эту, и чудеса её!

А теперь дело начатое завершить надобно. Встала я с земли, хоть и не хотелось с мужем разлучаться ни на мгновение. Скляночку взяла, Алёнушке протянула:

— Пей, тварь.

Молчит, смотрит. В глазах пламя яростное полыхает, зеленью жжёт. Не верит, что совсем проиграла, бесповоротно. Надеется ещё на что-то.

— Пей. Разольёшь, я тебя самолично к роднику с мёртвой водой отволоку да утоплю там.

Забегали глаза, скривилась вся. Нет у тебя надежды, великая сорная матка. И народа твоего нет. И не будет.

Гляди ж ты... Собралась с силами. Голову гордо вздёрнула, приняла из рук моих склянку да выпила залпом. Сначала ничего не было. Алёнушка даже обрадовалась. Только потом раз — и в пыль рассыпалась, будто и не было. Так ей и надо. Свершилась казнь справедливая.

***

И будто очнулись все от морока, будто проснулись. Пересвета с земли подняли и пошли обниматься да радоваться. Собаки скачут, лают восторженно. Люд из города бежит с криками радостными. Дружинников князевых по спинам только ленивый не хлопнул да не подколол беззлобно. Кое-кого в их рядах не досчитались, как оказалось, а непонятных колод в окрестностях поприбавилось: видно, не все в дружине служили великой сорной матке за страх и по зачарованию, были и те, кто верен был по зову сердца, за идею, так сказать.