А корни обрезать надо. Ежели судьба Пересвету умирать, то пусть человеком уйдёт, а не Зелён-батей недоделанным…
Да что ж я такое... Нет! Бороться надо. Лечить. Способы искать. А это уж напоследок, если... Нет! Не бывать этому «если»! Пока я жива, не бывать! Эх, в ту бы да пещеру, где вода живая! Только далеко она да без клубочка волшебного уже и не найти, наверное. Надо у Марины спросить, вдруг ещё один завалялся, или Ночень что-то знает. Он ведь Пересвета уважает, не оставит в беде, наверное.
Сижу, думаю, а сама боярина за руку здоровую держу, отпустить не мыслю даже. Чувствую, а он тихонечко мою в ответ жмёт. Сердце встрепенулось, забилось с надеждой — помнит, любит, борется ещё. И я за тебя, любый мой, поборюсь. Поборюсь, вот увидишь... Сама еле-еле слёзы в узде держу.
Алька с Люшей с двух сторон носами тычутся, мол, не переживай, сдюжим, всё хорошо будет. И так хочется обнять их обеих, в шерсть зарыться лицом да выплакаться как следует. Нет, нельзя. Не сейчас.
От размышлений да чувств смятенных крик отвлёк.
— Смотрите, князь едет!
Заиграли на лицах ухмылки нехорошие. Вот так князь, вот так надёжа! К самому разбору шапочному прибыл. Да ещё со всей дружиной. Да не верхом, а в возке закрытом. Да как торжественно едет — будто победитель, будто хозяин здешний. Даже мыслишка шальная попискивает где-то: уж не сам ли он сорников на нас наслал, чтобы земли Пересветовы под себя взять единолично?
Все, кто цел, кто стоять мог да оружие держать, встали перед нами полукругом, закрыли. Кто не мог — и те к оружию потянулись — хоть сидя, хоть лёжа, а нас уберечь готовы. Что там! Собаки, и те меж воинами вышли. Холки вздыбили, уши поприжали, из глоток рык такой низкий, что и не слыхать, а уже страшно.
Марина слова зашептала неясные, знаки на земле начертила... Эх, жаль нож мой, Даном выбранный, исчез, хоть какое-то оружие мне было бы.
Все ждали, что будет, к любому исходу готовились.
***
Первыми неладное почуяли собаки. Почуяли и ка-а-ак расчихались. Потом и нам всем стало ясно, что что-то не так с дружиной боярской. Бледные они какие-то да глаза зеленью полны. Ох, что будет-то!
Возок остановился там, где дорога вверх забирать начинает. Слуги ретивые дорожку ковровую раскатали. С шиком князь-клюковка появиться решил, видимо. Открылась дверь возка, и на ковёр ступила нога... нет, не князя. Матушки его, старой княгини. Вот тебе и раз...
Княгиня величественно оглядела поле битвы. Поморщилась, увидев сваленных в кучу павших сорников. Прищурилась, на наше войско глянув. И шагнула по дорожке дальше. Верёвка, которая, оказывается, была в её руке, натянулась. Княгиня дёрнула посильнее, и из возка скорее выпала, чем вышла, молодая женщина в одной сорочке, очень красивая, как две капли воды похожая на чуура Ильсара. Саганай, князя Любомила жена. Вот так раз! Бледная, измученная, но не сломленная, она попыталась подняться. Не вышло. Так и осталась сидеть, гордо подняв подбородок. Да глаза, как бойницы, стрелы метали, чёрного огня полные.
За спиной моей суета да шум приключились.
— Куда?! Держи её! Ай! Кусается проклятая!
И дальше непередаваемая игра слов, в большинстве своём, нецензурных. Шурка была бы в восторге.
Всех растолкав, вырвавшись из пут — вот ведь сильная какая, зараза — выбежала навстречу старой княгине Алёнушка. Обнялись, заулыбались, заворковали:
— Здравствуй, сестрица великая!
— И тебе, сестрица-крапивушка, здравия!
Вот это, как говорится, поворот!
А Алёнушка княгине всё показывает, рукой этак по-хозяйски обводит — вроде как она тут всех нас победила, земли захватила и типа делится успехами. А старуха в ответ кивает одобрительно, мол, молодец, сестрица, такую пользу партии... народу своему принесла.
— А это кто с тобой, сестрица великая? — спрашивает Алёнушка, нахвалившись, и на Саганай показывает.
— Да вот, — ухмыляется княгиня-матушка, — сестрицу новую нам воспитать взялась. А она всё упирается, счастья своего не понимает. Смотри, как хороша — за ней вся Большая степь пойдёт, если постарается. Сильная, упёртая... Достойная сестрица выйдет.
— Не дождёшься, — яростно прошипела Саганай, — не бывать такому никогда...
Столько ненависти было в её голосе, я бы вот поостереглась с такой дело иметь. Но сестрицы-сорницы только рассмеялись.
— Да, — сказала Алёнушка, — хороша. А я ведь тоже не с пустыми руками. Правда, думала, двух сестриц тебе представлю, но, кажется, одной обойтись придётся. Эту, — она кивнула на меня, — я в живых оставить не могу. Уж больно дорого она мне обошлась. А вот та, — кивнула на Маринку, — зато за красный мост перевести нас сможет. Сила в ней великая, всё нам на пользу пойдёт.
Вот это поворот, часть вторая. Эй, стервь крапивная, вообще-то это мы тут победили, как бы.
Хотя, если поразмыслить, то выходило именно как бы... Пересвет в корнях, на грани жизни и смерти, а против нас вся княжеская дружина.
— Взгляни ещё на нового отца наших детей, великая сестрица, — Алёнушка показала на Пересвета. — Ещё немного, и он будет готов дать нам своё семя.
Я зарычала не хуже Альки. Крапивна-матка только ухмыльнулась:
— Меня здесь помнят и любят, — она не удержалась от ехидного смешка, — здесь прекрасное место, чтобы взрастить наших детей, прежде, чем идти дальше.
— А где открывающий пути? — старуха была довольна, но, видимо, не совсем.
Алёнушка смутилась, совсем чуточку:
— Сбежал, великая сестрица. Но он может вернуться.
— Что ж, подождём. Нам торопиться некуда. Ты славно потрудилась, сестрица-крапивушка. Твой Зелён-батя куда лучше моего, — кто-то из дружинников выволок из возка нечто похожее на клубок корней, чахлых, белёсых. Клубок стонал и хныкал.
Вся наша сторона... Кто ахнул, кто выдохнул прерывисто, кто плюнул да выругался грязно. Подлец и негодяй был князь Любомил, но даже ему никто бы такой судьбы не пожелал. Собственная мать... хотя... У сорников же не бывает детей.
— Надо было брать другого мужниного ублюдка, — брезгливо поморщилась княгиня-матушка и пнула ногой несчастного клюковку. — Это слаб оказался. Зря только время потратила.
— Ма-а-атушка, — проныло нечто, когда-то бывшее князем, — главный...
Старуха мастерски выругалась в рифму и кивнула дружиннику:
— Унеси эту мерзость.
Князеньку уволокли по его заунывное «матушка» и «главный». М-да... И сказать-то нечего... Только выругаться разве что.
Что-то как-то не походило происходящее на нашу победу. А очень даже наоборот. Во-первых, силы были несколько не равны. Гербицид у нас, конечно, ещё оставался. Но как до него добраться? Сорники коршунами следили за каждым нашим движением. Да и те, кто к запасу моему был ближе всех, вообще не чаял, что с оставшимся богатством делать. И хватит ли на всю ораву? Хотя если сухой гербицид не разводить, а так разбросать... А вдруг ветер? Нет, своих потравим. Нельзя. И так уже некоторые пострадали — Маринке работы вдоволь будет.
Что-то надо было придумать. Что-то надо было…
Глава 28
Со стороны, противоположной той, откуда прибыла старуха, раздался топот копыт, гиканье, улюлюканье, и на поле выскочил, иначе и не скажешь, отряд степняков. Чуур Ильсар пожаловал.
Всадники в лохматых шапках кружили около нашего не совсем благородного собрания — оценивали обстановку. Круг, другой, третий... на четвёртом Чуур соскочил с коня и подошёл ближе, став на границе между нами и сорниками.
— Здравствуй, боярыня Ярослава, — он слегка наклонил голову в знак приветствия, — твой вестник сказал, что тебе нужна наша помощь.
Он не договорил. У Саганай при виде брата сил будто прибавилось, и она, из этих самых сил, попыталась вскочить, верёвку из рук княгини выдернуть, но вышло только крикнуть:
— Ильсар! — а дальше что-то на ишкасском.
Ишкасы заметно заволновались, утратив привычную невозмутимость.
Чуур резко повернулся на крик, выхватил свой кривой меч и...
