Псарыня-боярыня и Серый полуволк (СИ) - Нагорная Екатерина

Пересвет застонал.

Ну всё... Ты напросилась, бабка мерзкая! Что там с того пустого пульверизатора, но в руках разъярённой жены, за мужа стоящей, и это станет грозным оружием.

— Сама заткнись! — завопила я и пошла в атаку.

Можно было бы, конечно, разочароваться в людях. Но времени для этого сейчас не было никакого. Дурман-матка оказалась не особенно сильнее тех четырёх. Вырубила я её. Не с одного удара, конечно. Но вырубила.

Что ж, осталась Алёнушка и зомби-сорники.

— Охраняй! — рявкнула я Альке, показав на Пересвета, а сама рванула дальше. Ну держись, тварь крапивная! Ты мне за всё ответишь! Отрубим этой змее голову. И фигурально, и буквально.

Где-то за спиной закричала Марина. Нет, не могу же я её одну против всей этой орды бросить... Ладно. Алька к Пересвету никого не подпустит, а я пока помогу ведьме-подружке.

Только крик Маринкин был вовсе не от ужаса. Радости был это крик. Радости и приветствия. Потому что открылись ворота городские, и оттуда хлынула целая армия людей и собак. Впереди неслась огромная золотистая борзая. Люша? Да ладно! Эта молодая, в самом расцвете сил собака — Люшенька-старушенька моя? Как-то невзначай вспомнились яблочки красные, те, что с кривой яблони. Интересно, кто желание такое загадал? Неужто Данечка? Ай да умница моя! У меня даже глаза защипало. И вовсе не от гербицида и пыльцы проклятых сорников.

Люша с разбегу врубилась в самую толпу, клацая зубами направо и налево, била лапами, давила и сносила напрочь любого, кто попадался. Сорникодавица ты моя хорошая! Ну не волкодавица же... За ней — вся охотничья свора с псарями. Ух, какими воинственными оказались Никша да Заяц с Хнышем. Впрочем, чего это я? Они ещё тогда на псарне дрались как раненые кабаны. Вуй и Вый — Биба и Боба неразлучные — со всеми сторожевыми зашли сбоку, туда, куда некоторые враги бежать пытались. Там и остальные люди подоспели. Ох и заваруха пошла! Жухлые зомби-сорники, как ни странно, оказались покрепче своей свежей версии. И вообще, их, как будто больше стало, что ли? Как мы с Маринкой их ухитрились разогнать? Вот, что элемент неожиданности делает.

Ладно. Ищем Алёнушку. Но две сильные руки выдернули меня из толпы и вынесли ближе к городу, к запасам моим стратегическим. Ох и отбивалась я, ох и орала!

— Да цыц ты, боярыня! Охолонись, племянница. Дядюшку родного визгом своим оглушила совсем

Колояр! Обняла родненького крепко-крепко. В усы заулыбался довольно, но вроде как сурово поморщился:

— Тьфу твои нежности. Не ко времени. Скажи-ка мне, боярыня-матушка, что за зелье колдовское ты на сорников лила? И как, что главное.

Показала, рассказала.

— Давай, — говорит дядюшка, — надевай на меня штуку эту — всем вместе сподручнее будет.

— А справишься?

— Нешто я дурнее тебя, племянница? — обиделся будто. А потом ещё парней крепких позвал из дружины. И этих снарядили да в бой бросили. Вый Маринку на руках из сечи вынес и рядом со мной поставил. Ни ранец, ни пульверизатор не взял — он и без того здорово справлялся.

— А чего, — спрашиваю, — Колоярушка, вы за стенами отсиживались, интересно, пока боярина вашего пытают да мучают, а боярыня с ведьмой Маринкой вдвоём бьются?

Смутился. Повинился.

В общем, оказалось, что сорники город осадили и потребовали ворота открыть. Это же я велела закрыться и беречь город, ну люди наши приказ и исполняли. Алёнушка Пересвета предъявила и сказала, что, мол, не сдадитесь, раздавят боярина вашего корни сорниковские, как лягушку в кулаке. Так и наши не промах: они к тому времени большинство сорников в городе переловили, благо, что они в основном в тереме нашем кучковались, а подозрениями я ещё раньше с дядюшкой да псарями поделилась.. А там и остальные показались с перепугу. Колояр обмен предложил. Мол, всех ваших на одного нашего. Алёнушка его сначала на смех подняла, а вот когда ей Малушу предъявили, вдруг замолчала, насупилась. Согласилась в обмен в город не лезть, но Пересвета всё одно не отдала, стервь крапивная — пообещала только не убивать. И от стен далеко не ушла.

Я тут подумала: получается, Дана она ждала. Сам город ей не сильно-то и нужен оказался. Так, что ли, выходит?

А пока люди боярские думу думали, как Пересвета выручать, мы с Алькой появились. Сначала никто ничего не понял, подумали, что сорниково колдовство какое-то. А потом ничего, разобрались. Запрягали долго да появились эффектно и вовремя.

***

Над полем витал запах гербицида, скошенной травы и крови. Досталось всем: и своим, и чужим. Только пока никому ни до ран, ни до ожогов дела не было. Сорников оставшихся вязали крепко. Маринка распоряжалась — полевой госпиталь разворачивала. Город-то вот он, но кое-кому помощь на месте оказать надо безотлагательно.

Кто-то сорников в кучу стаскивал. Маток павших отдельно сложили да сверху, на всякий случай, ещё пролили хорошенько. Вот так. Боярин мой за Малушу держался, я Наю с Ненилой привечала, а оказалось, что оказалось. Печально, обидно и немного больно. Но сами напросились, змеи. Малуше от собак больше всех досталось. Интересно, не она ли сорниц на псарню подбросила? Или снарядила кого. Среди тех, кого из города погнали, я нескольких узнала — они на боярском дворе в слугах ходили. А кое-кого я и на рынке встречала, кажется. Пригрели на свою голову...

Я бросилась к Пересвету. Точнее, туда, где он должен был быть. Чего это там за толпа собралась? Сердце ухнуло вниз и заколотилось где-то в районе коленок, мешая бежать.

Аляска в полной боевой готовности стояла рядом с боярином. С другой стороны, в той же позе замерла Люша. Ещё чуть дальше на земле, ухватившись побелевшими пальцами за остатки травы, лежала Алёнушка, а на её груди стоял Вуй и улыбался во всю свою зубастую пасть возле самого её горла. Молча. А уже рядом с ними сидел Вый, утыканный шипами с крапивными листочками на конце. Не сдавалась Алёнушка, до последнего сражалась. Хотел Вый шипы повыдёргивать сам, так откуда ни возьмись Маринка примчалась.

— Не трожь, — говорит, — воин, гадость эту. Нельзя так просто вынуть, надо промыть хорошенько да прижечь.

Смотрю, а она на палочку тряпочку намотала, в бутыль с гербицидом макает да ранки смачивает.

— Марина... А разве...

Зыркнула на меня, глазищи страшные делает: мол, знаю, что нельзя, не лезь — надо так.

Надо так надо. Сама лечить потом будет. Мне не до того, вообще...

— Пересвет!

Чуть приоткрыл глаза сокол мой, вроде как сказать что-то попытался, да никак. Обвили его корни проклятые, силы пьют, а кажется, будто самоё человеческое естество вытягивают. Из левой руки, чуть повыше локтя, корни те выходят. Руку обвили да плечо, к ногам спустились да потом вверх до пояса. Только и осталось от Пересвета, что голова, тело до пояса да рука правая. Что-то мелькнуло в воспоминаниях... Точно! Это же в левую руку шип попал, когда мы с чууром Ильсаром в лесу встретились. Боярин мой тогда смахнул его, не глядя.. Так это что же... Ох... Выходит, что от одной раны ведьма его вылечила, а вторая без внимания осталась.

— Дай мне тоже, — говорю Марине, — надо тут пролить хорошо, а потом отрезать да прижечь можно.

Не успела она ответить, как раздался смех хриплый матки крапивной — тяжёл Вуй, так просто под ним не продохнёшь:

— Поздно жечь... Ничего ты, боярыня, сделать теперь не можешь... Наш теперь Пересвет. Мой... Предлагала же тебе...

Подскочила я, пса подвинула, за косу схватила. Чудом ей не влепила. Вуй бы её загрыз тут же, а стерву эту допросить ещё надо — может, что-то полезное выведать удастся всё-таки. Подошёл кто-то, забрал Алёнушку у меня. Отвёл в сторону да связал, кажется.

Смотрю вокруг, а ничего не вижу — слёзы глаза застят, наружу просятся. И дышать больно. Ноги подкосились, чуть на Пересвета не рухнула.

Опоздала... Да зачем вообще уходила? Как могла поверить, что откажется от меня муж мой? И чего я сама к Серому волку попёрлась? Дождалась бы утра да пошли бы вдвоём... А так... Сама, своими собственными руками, отдала милого матке проклятой. Выть хотелось, оземь головой биться. Да нельзя — люди мои тут, город. Порядок наводить надобно. А я уж... Потом как-нибудь...