Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ) - Машуков Тимур

И наконец, когда последний «шов» был наложен, когда тело было не просто восстановлено, а перестроено, усилено и превращено в сосуд, готовый – едва‑едва – вмещать в себя эту силу, присутствие совершило последнее действие. Перезапуск всего организма.

Боль не исчезла. Она отступила, превратившись из всепоглощающего океана в фоновый гул. Глухой, ноющий, несмолкающий рев перерожденной плоти и переписанной души. Но это была уже терпимая боль. Граница, за которой я не сходил с ума.

Я лежал в темноте. Не внешней. Внутренней. Прислушиваясь к новому себе. К тихому, мощному гулу в груди. К железной прочности костей. К широким, как магистрали, каналам, по которым теперь циркулировала моя сила.

Я был жив. Я был цел. Я стал намного сильней. И я совершенно не представлял, что буду с этим делать.

Боли нет. Тело будто парит. А что внутри? Да фиг его знает – я ж не рентген, чтобы посмотреть. Но, кажется, все работает нормально.

– Конечно, нормально. Я же поработал, – раздался голос в голове. – Теперь у тебя появятся волосы в интересных местах и начнешь думать о девочках. Все, я ушел.

М‑да, голос в голове – это первый признак шизофрении. И главный симптом, когда с тобой начинает говорить бог.

– Эй, я не шизофрения! Больше так не говори, а то обижусь. И, кстати, забыл сказать – как только встретишь этого вредного старикашку, сразу зови меня. Пароль – У вас есть подарки на новый год? Отзыв – подарки еще не завезли. Заходите завтра.

– Глупость какая‑то.

– Сам ты глупость!!! О магии слова когда‑нибудь слышал? Ведь это не просто набор звуков, а целая информационная вселенная. Вот она и предстала перед тобой во всей красе. Так что не выделывайся и запоминай. Ах да, каналы я тебе сделал новые – прежние мусор, с которым стыдно даже во двор выйти. Кости еще укрепил, кровоснабжение некоторых органов улучшил. Ну, и всякое там еще по мелочи. Не благодари. Или благодари. Я довольно тщеславен и люблю, когда меня поминают всуе. Теперь точно ушел. До связи.

Ага, вот теперь чувствую, что его нет. Хорошо это или плохо, буду разбираться потом. А сейчас надо открыть глаза и надеяться, что я у своих, а не где‑то в пыльном подвале лежу, связанный и обездоленный.

Мысль у меня редко расходилась с действием, поэтому я резко открыл глаза, зажмурился от яркого света, чихнул и пришел в себя.

Так – нигде не болен и местами даже бодр. Кажется, у меня в крови сейчас гуляет столько гормонов, что могу и на Болконскую позариться. Стояком можно стены ломать и балки гнуть. Но берем себя в руки – нет, не в том смысле, что вы, извращенцы, подумали! – и прикидываем расклад.

Постель – вижу, что моя. Ну, та, что в Тамбове. Значит, меня никуда не увезли – это уже хорошо. За дверью слышатся голоса и, кажется, они ругаются. Но так, без огонька.

Прислушавшись, я различил голоса бати и мамы. И, судя по всему, последняя грамотно выносит мозг первому. Это она, конечно, молодец. Талантище.

Так, и что она ему внушает? Прислушался.

Ага, ну, как бы все понятно. За первое похищение она и слова не сказала – в тот раз я сам дурак. К тому же, все даже повернулось на пользу мне и роду. А вот из‑за второго случая в поезде она расстроилась. Сильно. А про последнее покушение на себя любимого вообще молчу – тут она, судя по крикам, реально взбесилась. Ну как же, обидели ее кровиночку.

Это во дворце папа у нас Великий канцлер, а тут муж, который вполне себе справедливо отхватывает от жены. И аргумент у нее железобетонный – на хрена нам все эти службы охраны, если сына канцлера защитить не могут? Это ведь его была идея – отправить меня сюда, а значит, и спрос с него. Вот она и спрашивала, совершенно не стесняясь в выражениях.

А батя терпел, потому как моя мама, кроткая в общем‑то в повседневной жизни, резко превращалась в злобную фурию, стоило лишь зацепить то, что она считала своим. Думаете, когда меня Софа в первый раз спалила, а батя в ответ сжег ее саму, было все плохо? Нет, дорогие. Ей тупо повезло, что мамы тогда дома не было – иначе прах сестрички уже бы давно над морем развеяли. И если до почти обугленной тушки Софии она не добралась, то вот ее маме – второй жене отца – волосы‑то повыдергивала. И морду набила так, что и лекарь не сразу справился.

Ладно, слушать и радоваться, что пинают не меня, можно бесконечно, но пора бы вставать. Время‑то…

Кстати, а сколько сейчас времени? Может, не вставать надо, а ложиться? Да нет. Вон как солнце лупит – явно же время обеда. Привычно посмотрел на руку, но как и любой счастливый человек, часов там не обнаружил, а вот запашок, идущий от нее, явственно почувствовал. Брезгливо скривился – я так‑то очень чистоплотный.

С неким ощущением нереальности встал с кровати, ожидая, что рухну на пол от слабости. Но нет – тело дышало здоровьем и бодростью. Посмотрел на себя в зеркало, что висело на шифоньере, и прям обрадовался. Нет, так‑то я и раньше хорошо выглядел, а сейчас – вообще эталон.

Ни грамма жира – он явно ушел на восстановление. Все максимально рельефное, высушенное, но не перекачанное. И взгляд стал такой, знаете ли, со стальным отливом. Ох, чую, все бабы мои будут!

Хорошо постарался этот Никто. И что за глупое имя? Не может ведь оно быть настоящим? И чего ему надо от деда? Нет, если встречу его – а он был почему‑то уверен, что встречу, – обязательно его позову. Но искать специально не буду. Своих дел, знаете ли, валом. Это боги года не считают, а у нас, простых смертных, каждая минута на счету.

Залез в шкаф и достал вещи, включая нижнее белье. Расхаживать голым, когда родители за дверью ругаются, идея так себе. Я ж большой уже во всех местах мальчик. Хотя, стыдиться мне вроде как нечего, но надо быть культурным.

Забрался в душ, включил режим'Тропический ливень'. Эх, хорошо‑то как! Так бы и остался тут жить – пусть только еду приносят, да спинку трет какая‑нибудь красотка. А можно и не только спинку – вон как топорщится – мочалку можно смело вешать, не боясь, что упадет.

Завис я в душе, признаюсь, минут на тридцать, и только громко заквакавший желудок, требующий срочно восстановить потраченные на лечение меня калории, заставил со вздохом выключить воду, растереться до красноты кожи, одеться и выйти в народ.

Народ ждал меня снаружи и встретил слезами мамы, что повисла у меня на шее, и хмурой мордой бати. Иногда мне кажется, он вообще не умеет улыбаться. Анекдот ему, что ли, рассказать? Ну так, просто ради проверки.

Пока я утешительно гладил маму по спине, отец во мне взглядом сверлил дырку. Вот только то ли сверло было плохим, то ли я приобрел к этому иммунитет, но меня больше не трогали его попытки что‑то мне внушить на расстоянии силой мысли. Перегорел, что ли?

– Ну мам, ну хватит уже, – пытался я успокоить рыдающую родительницу.

– А ты… а мы… Думали, уже не выживешь, – заливала она слезами мою шею.

Это было очень трогательно, но желудок вновь требовательно завопил, испортив момент.

Мама тут же отстранилась посмотрела на меня – ласково и с любовью, потом на отца – злобно прищурившись. Тот как‑то сразу сделал радостное лицо. Потом на секунду замерла…

– Ты же есть хочешь!!! За неделю‑то оголодал!!!

– Как за неделю? – обалдел я.

– А сколько ты, думаешь, в коме пролежал, сын? – решил не вовремя подать голос отец. И это стало его ошибкой.

Добрая мама мгновенно превратилась в разъяренного зверя, и только то, что я ее обнимал, не позволило ей кинуться на него.

– Умираю с голоду, – поспешно спас я его от расправы, заслужив – да блин, не может этого быть!!! – благодарную улыбку.

– Пойдем, родной. Я тебя накормлю!

Схватив меня за руку и еще раз взглядом облив батю ушатами помоев, мама потащила меня вниз. По пути на шум высунулась Софа, увидела меня, явно обрадовалась, потом опомнилась, нацепила на морду брезгливую маску и поскакала следом за нами, делая вид, что просто неспешно прогуливается.

Слуги, откуда‑то уже узнавшие о моем выздоровлении, начали заранее накрывать поляну. И к тому моменту, как мы добрались до столовой, все уже стояло и пахло. Причем так вкусно, что у меня мозг вообще отключился на… Ну, даже не знаю, на сколько. Я не засекал, с какой скоростью запихивался едой, забив на манеры и аристократичность. Неделю не жрамши – странно, что я ритуальным каннибализмом не занялся.