Чужая память — плохой свидетель. Она не врала. Просто делала ход первой, а мне оставляла объяснения для людей, которые всё замечали.
Маркеран не стал добивать вопросом. Вместо этого взял со стола стальное перо, которое принёс из кабинета в отдельном кожаном футляре, и положил рядом с двумя текстами.
Красный след воска на металле смотрелся почти весело.
— Это перо лежит в моём столе уже пять лет, — произнёс Маркеран, не глядя на меня. — Сегодня я впервые подумал, что лучше бы его не было.
Глава 6. Слуга, попытка кражи, зубы воска
Из архива мы вышли с двумя доказанными строками, одним стальным пером и ощущением, что род Эйт строили люди, которые любили документы больше окон.
Окна там были. Где-то. Теоретически. На практике коридор обратно в кабинет Маркерана тянулся узкой каменной кишкой, освещённой безогневыми свечами и моим всё более крепким желанием найти автора пункта двадцать один-четыре и спросить, как у него с совестью, зрением и базовым уважением к живым носителям.
Печать сидела на манжете тише обычного и это настораживало. Когда говорящий воск молчит, в мире либо всё хорошо, либо он выбирает, кого кусать первым.
— Вы не ответили, — произнёс Маркеран, не оглядываясь.
— На какой из вопросов? У нас сегодня ассортимент.
— Кто вы такая.
Конечно. Я могла бы сказать: «женщина, которой сейчас нельзя доверять собственным пальцам». Или: «ваша невеста с чужым лицом». Или совсем честно: «человек, который знает, что такое нотариальная копия, но не знает, почему тело Эленоры умеет закрывать футляры без щелчка». Вслух вышло лучше.
— Та, кто только что доказал подмену двух строк. Остальное пока не имеет доказательственного значения.
— Имеет, если это влияет на договор.
— На договор сейчас влияет слуга у вашей двери.
Мы остановились. У двери кабинета, там, где час назад никого не было, стоял мужчина в ливрее. Высокий, худой, с аккуратной папкой под мышкой и лицом человека, которому приказали выглядеть незаметно, но забыли объяснить, что незаметность не сочетается с ожиданием у чужого закрытого кабинета.
Ливрея была тёмно-зелёная, с белой тесьмой на рукавах. Не цвета Эйтов.
Моё тело отреагировало: плечи чуть напряглись, пальцы сжались на свитке, дыхание стало мельче. Оно узнало — Лидские.
Параграф тебя задери, Эленора, могли бы мы как-нибудь договориться о порядке представления доказательств?
Память тела не сказала словом «опасность». Она сделала хуже: выдала мелкую бытовую реакцию. Чуть ниже подбородок. Чуть тише дыхание. Пальцы ближе к свитку, как будто эту тёмно-зелёную тесьму уже видели у двери, за которой лучше не спорить.
Свидетель из тела Эленоры был отвратительный: показывал жестами, молчал по существу и находился слишком близко к моим нервам.
Слуга поклонился.
— Леди Лидская. Лорд Эйт. Госпожа Аделина велела передать, что свиток необходимо немедленно доставить независимому нотариусу для ревизии.
Свиток в моих руках открыл очень недовольный глаз.
— Независимому нотариусу, — повторила я.
— Да, леди. Во избежание дальнейших недоразумений между семьями.
Нотариально заверенная наглость иногда приходит не в мантии, а в чужой ливрее.
Маркеран повернулся к слуге всем корпусом. Он не шагнул ближе. Просто изменил угол, и коридор внезапно стал меньше.
— Назовите нотариуса.
Слуга сглотнул.
— Мне не сообщили, лорд.
— Кто выдал распоряжение письменно?
— Госпожа Аделина велела устно.
— На каком основании?
— Как ближайшая родственница леди Лидской.
— Ближайшая родственница не имеет доступа к документам рода Эйт.
— Но свиток касается леди Лидской.
— Свиток касается попытки её убить, — заметила я. — А это, знаете ли, меняет порядок выдачи на руки. Даже в очень семейных семьях.
Печать на манжете тихо зашуршала зубцами. Слуга наконец посмотрел на неё. И сделал ошибку. Он решил, что маленькое — значит декоративное.
— Леди, — он протянул руку, — прошу передать свиток. Мне приказано доставить его без задержки.
— Не трогайте, — сказал Маркеран.
Поздно. Слуга схватился за край свитка. Печать сорвалась с моей манжеты алой монетой, ударилась о его палец и клацнула. Не громко, но очень убедительно.
Мужчина вскрикнул и отдёрнул руку. На указательном пальце проступил красный след воска — ровный полукруг зубцов. Крови почти не было, зато вид у слуги стал такой, будто его только что оштрафовал канцелярский предмет.
— Она меня укусила!
— Она предупредила, — поправила я. — Укусила бы сильнее — вы бы сейчас подавали заявление на возмещение пальца в трёх экземплярах.
Печать отскочила обратно на мою манжету и гордо развернулась к пострадавшему гербом.
— Не ваше.
Тоненький голос прозвучал в коридоре так уверенно, что безогневые свечи, кажется, стали светить официальнее. Слуга прижал палец к груди.
— Это нападение на представителя рода Лидских!
Вот оно. Не «человека госпожи Аделины». Не «посыльного». Рода Лидских. Я посмотрела на белую тесьму у него на рукаве. Потом на Маркерана.
Он уже смотрел на тесьму. Мы обменялись взглядами. Без романтики, без музыки, без внезапного понимания сердец. Просто два человека увидели одну и ту же строку в живом документе: Аделина больше не плачущая тётушка на скамье. Аделина двигает людей по дому, проверяет доступ к свитку и пытается вынести улику до того, как мы успеем закрыть шкаф.
Семейная любовь, как выяснилось, тоже имела исполнительную службу.
— Ваше имя, — потребовал Маркеран.
— Теренс, лорд.
— Дом?
— Лидских, лорд.
— Служба?
— При госпоже Аделине.
— Вы свободны, Теренс. Передайте госпоже Аделине: свиток остаётся у леди Лидской под защитой рода Эйт. Любая следующая попытка изъять его без моего распоряжения будет рассмотрена как вмешательство в расследование подмены брачного договора.
Слуга побледнел.
— Лорд, госпожа сказала…
— Вы уже передали её позицию.
Маркеран говорил ровно. В его голосе не было угрозы, и именно поэтому угроза чувствовалась лучше: она не нуждалась в украшениях. Слуга поклонился ещё раз, неловко, почти согнувшись вокруг укушенного пальца, и отступил по коридору. Печать проводила его взглядом.
— Бежит не туда.
— А куда ему надо? — спросила я.
— К лекарю. Потом к разуму.
— Второй адрес в этом доме вообще существует?
Печать подумала.
— По слухам.
Маркеран повернулся к дверям кабинета.
— Фарн.
Из тени у стены немедленно выступил мужчина в серой форме. Я вздрогнула. Не потому что испугалась — хотя немного да, — а потому что он всё это время стоял так тихо, будто был частью коридора и получал жалованье камнем.
— Лорд.
— Два стражника к покоям леди Лидской. Смена каждые шесть часов. Доступ — только по моему письменному распоряжению или по распоряжению леди Лидской, подтверждённому Печатью.
Печать на моей манжете важно выпятилась.
— Подтвержу.
— Все проходы к архиву закрыть. Слуги домов Лидских, Мэррусов и Кора — без сопровождения в фамильное крыло не входят.
Фарн коротко поклонился.
— Будет исполнено.
Я посмотрела на Маркерана.
— Вы только что ограничили доступ моей семьи к моим же покоям.
— Да.
— На основании укуса.
— На основании попытки изъять ключевую улику под устное распоряжение заинтересованного лица.
— Звучит лучше.
— Поэтому я арбитр.
Это была почти шутка. Я бы даже улыбнулась, если бы внутри не шевелилось холодное: Аделина уже знает достаточно. Не всё, но достаточно, чтобы действовать. Значит, кто-то донёс. Значит, у неё есть люди возле кабинета, возле часовни, возле моих покоев. Значит, до конца этих семидесяти двух часов я не просто читаю договор.
Я ношу улику. И эта улика моргает. Свиток в моих руках действительно моргнул. Очень обиженно.
— Не принимайте на свой счёт, — пробормотала я. — У вас прекрасные доказательственные качества.
