Мы замерли. Я почувствовала, как по моей спине, от копчика до самого затылка, пробежал ледяной, не магический, а чисто животный холод страха. Аррион не шелохнулся в кресле, но я краем глаза увидела, как его пальцы, лежавшие на бархате подлокотника, впились в ткань, побелели в суставах, будто хотели её разорвать.
Я медленно, преодолевая оцепенение, обернулась.
В углу, прислонившись к стене в нарочито непринуждённой позе, стоял мужчина. Прыгающий свет углей из камина не касался его, он будто упирался в невидимую стену в сантиметре от серой, дорогой, бесшумной одежды — ткани, которая поглощала не только свет, но, казалось, и сам воздух вокруг. От этого его фигура казалась вырезанной из самого мрака комнаты, скульптурой из живой тьмы.
Серебристые волосы, собранные в низкий, безупречный хвост, отливали тусклым металлом. А глаза — холодные, изумрудные, светящиеся внутренним, самодостаточным светом.
Взгляд кота, который не просто поймал мышь.Кота, который терпеливо наблюдал, как две глупые канарейки в одной клетке устроили цирковое представление с блёстками и водой, и теперь настало время показать им, кто здесь настоящий зритель, а кто — экспонат, чьё щебетанье больше не развлекает.
— Браво, — произнёс мужчина.
Его голос был тихим, бархатным, идеально доносящимся до нас сквозь комнату, минуя уши, возникая прямо в сознании. В нём не было ни гнева, ни даже презрения. Было восхищение искушённого зрителя, который только что увидел исключительно забавный, хоть и кустарный, скетч.
— Просто браво. Я не ожидал такого… искреннего творческого подхода. «Великое Таяние», организованное с помощью кухонной утвари и отменного актёрского мастерства. Особенно вам, мой юный Лёд, — он кивнул в сторону Арриона, лёгкое движение, полное неподдельного, леденящего снисхождения.
— Удалась финальная нота — эта трогательная, мелодраматичная изморозь. Настоящая «агония в бытовом ключе». И вы, дикарка… — его взгляд скользнул по мне, медленный, тягучий, как патока, и в его изумрудной глубине мелькнуло что-то острое, изучающее, — …Вы великолепны в амплуа истеричной судомойки, разносящей воду по коридорам. Очень… энергично.
Он сделал паузу, и в этот момент его тихий, бархатный голос совершил странную вещь — он не просто звучал, он вытягивал из комнаты все остальные звуки. Гул паники за дверью становился всё призрачнее, словно его затягивало в воронку, пока не осталась только эта давящая, абсолютная тишина. Не пустота, а нечто густое и тяжёлое, будто воздух превратился в сироп.
В этой новоявленной, мёртвой тишине он и сделал шаг вперёд. Бесшумный. От него по полу, казалось, расходились круги — тяжёлые, ощущаемые, вытесняющие собой саму возможность звука.
— Вы так увлечённо играли свои роли, так старались меня обмануть, — продолжил он, и теперь в его бархатном голосе зазвучала лёгкая, ядовитая, почти сожалеющая жалость, — Что даже не заметили, как настоящий зритель уже вошёл в зал. И занял лучшее место. Прямо у вас за спиной.
Он остановился в нескольких шагах. Воздух вокруг него был не просто холодным. Он был мёртвым. Без вибраций, без запаха, будто выхолощенным, простерилизованным. Пространство в миг переставало дышать.
И тут меня накрыло.
Не страх. Знакомое, противное, сверлящее давление в висках, как в Башне Молчания, когда Элиан, закутанный в мои и его грехи, говорил шёпотом о «голосе». Тот же фоновый гул, настойчивый и чужеродный, та же попытка невидимых щупалец чужого сознания скользнуть по скользкому краю моего, найти зацепку. Только раньше это было слабым, искажённым эхом, доносящимся сквозь толщу стен и сломанную психику мальчишки. А сейчас источник стоял в трёх шагах. Дышал. Смотрел. И его взгляд был физическим продолжением того самого гула — холодным, аналитическим, снимающим кожу.
Это было не нападение. Это было присутствие. Массивное, всепроникающее, как тяжёлый, незримый туман, наполняющий лёгкие свинцом. Мой боксёрский инстинкт, всегда нацеленный на движение, на замах, на уклон, забил тревогу тихим, ясным, неумолимым звонком, от которого похолодели ладони: ОПАСНЕЕ ЛЮБОГО КЛИНКА. НЕ УДАР — ВОЗДЕЙСТВИЕ. ТОЧКА ПРИЛОЖЕНИЯ СИЛЫ — НЕ ТЕЛО, А ВОЛЯ. ВРАГ.
— И знаете, что самое смешное? — Зарек слегка склонил голову набок, и этот жест был ужасающе естественным, человеческим, отчего становилось только страшнее. — Это почти сработало. Если бы я был кем-то другим. Если бы я искал слабость в теле, а не в самой идее этого фарса. Ваша ошибка не в плохом гриме или неубедительных криках. Ваша ошибка в том, что вы пытались сыграть унижение. А люди вашей породы, — его глаза сверкнули холодным, безэмоциональным огнём, — Унижаться не умеют. Вы умеете только притворяться. И эта фальшь… она слышна за версту. Так что спасибо за представление. Оно было восхитительно нелепым. И очень, очень показательным.
Мой взгляд инстинктивно метнулся к Арриону. Я искала подтверждение, а нашла больше — нашла знание. Всё, что было в нём секунду назад — размазанный грим, следы слёз от смеха, игра в угасание, все испарилось.
Теперь его лицо было чистым, гладким и холодным, как отполированный лёд. Ни напряжения, ни ярости — только абсолютная, хищная сосредоточенность. Та, что появлялась лишь перед одной угрозой. Из-за которой мы и затеяли весь этот цирк.
Так вот он какой. Тот самый «голос».
Не призрак. Не тень. Плоть. Гордыня. И Знакомая до тошноты. Пустота внутри.
— Зарек, — выдохнула я. Гортанно, почти беззвучно. Не вопрос. Констатация.
Аррион не пошевелился. Не моргнул. Но его левая рука, лежавшая на колене, медленно, с почти церемониальной чёткостью развернулась ладонью вверх. Пальцы были расслаблены, но над бледной кожей, на самом краю восприятия, заплясали, замерцали крошечные, острые искры инея — не для атаки. Для контроля. Для мгновенного ответа.
Его глаза, всё так же прикованные к Зареку, на микроскопическое мгновение встретились с моими. В них не было страха. Не было паники. Было холодное, безоговорочное, почти что… спокойное признание: Да. Теперь ты видишь. Теперь мы в этом. Вместе. До самого конца. Каким бы он ни был.
Изумрудные глаза незнакомца (нет, Зарека, конечно же, Зарека) блеснули искренним, живым, почти детским интересом, будто я только что открыла ему некий занимательный секрет, щёлкнула по скрытой пружинке в сложном механизме.
— Проницательно, — заметил он, и в его бархатном тоне появилась лёгкая, почти отеческая, удушающе-сладкая похвала. — Для существа без единой магической жилки. Инстинкты дикого зверя, что ли? Или просто удачная, отчаянная догадка? Хотя. Неважно. А теперь, — он выдохнул, и воздух в комнате, казалось, ещё больше сгустился, стал тяжелее, — Раз представление окончено и все маски столь эффектно сорваны… давайте перейдём к сути. Настоящей.
Зарек остановился в нескольких шагах, его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользил с моего ошеломлённого, застывшего лица на неподвижную, смертоносную фигуру Арриона. Длинные, ухоженные, пальцы учёного или музыканта, сложились в спокойном, ожидающем жесте.
