— …И поговорим по-настоящему, — голос потерял всю театральность, всю игру, стал плоским, острым, — О том, почему вы оба всё ещё живы. И что вам нужно сделать — точнои незамедлительно,чтобы это положение вещей… сохранилось. У меня для вас есть… одно неприличное предложение. Довольно, должен сказать, щедрое. В данных… обстоятельствах.
Он выдержал паузу, но его изумрудный взгляд был прикован не ко мне, а к Арриону. Как будто я была уже решённым уравнением, а настоящая игра начиналась только сейчас.
— Вам, мой не в меру упрямый Лёд, я предлагаю не капитуляцию, а… эволюцию, — начал Зарек, и его бархатный голос приобрёл сладкие, ядовитые ноты. — Ваш отец подавлял знание, видя в нём угрозу. Вы можете стать умнее. Сохраните трон, скипетр, всю эту утомительную церемониальную мишуру — коронации, приёмы, смотр войск под расшитыми гербами... А я возьму то, что вам всё равно в тягость: пыльные гримуары в подвалах, кристаллы, что тускнеют без понимания, смущающие ваших магов и придворных артефакты. Вы будете управлять видимым. Я — невидимым фундаментом. Это не поражение. Это, наконец, правильное применение ресурсов. Ваш род всегда был силён кулаком и волей. Позвольте мне добавить к этому гениальность.
Он говорил так, будто предлагал не захват власти, а выгодный франчайзинг. «Императорство под ключ, с бесплатной магической поддержкой». Меня чуть не стошнило от этой слащавой рациональности.
Аррион не пошевелился. Он медленно, с преувеличенной вдумчивостью, склонил голову набок, будто оценивая диковинную безделушку на базаре, ту, что тебе активно впаривают как «уникальный артефакт предков», а на деле это треснувшее стеклянное яйцо с блёстками. И ещё потребовали сдачу. Его губы тронула едва заметная, кривая чёрточка — не улыбка, а гримаса, выражавшая что-то среднее между изумлением и брезгливым весельем. Он выглядел так, будто ему только что предложили обменять боевого грифона на заводную поющую птичку в позолоченной клетке.
И затем — он кинул на меня взгляд. Молниеносный. Не из-под век, а прямо в упор, на долю секунды сорвав с Зарека всё своё внимание. Краткий, отчаянный акт синхронизации. Он длился меньше вздоха, но в нём сконцентрировалась целая вселенная. Насмешка над пафосом Зарека («Слышишь эту ахинею? Ну и понты!»), азарт игрока в безвыходной ситуации («Смотри, какой ход! И как я его обыграю!»), и глубже, под самым дном — голая, ничем не прикрытая проверка: «Ты ещё моя?». Не «со мной ли». «Моя ли ещё». И уже в следующее мгновение его глаза, ледяные и пустые, вернулись к Зареку, как будто этого взгляда-вспышки никогда и не было.
Это длилось меньше секунды. Но Зарек поймал этот взгляд. Его глаза, до этого устремлённые на Арриона, мгновенно сместились, схватили момент нашего молчаливого обмена, просканировали его. И на его губах расцвела тонкая, понимающая улыбка, от которой захотелось вымыть всё тело с хлоркой. Он увидел не просто взгляд. Он увидел связь. Ту самую, на которой теперь держалась вся уверенность Арриона. И решил её перерезать. Самой острой бритвой, какая только нашлась в его арсенале.
— Любопытно, — Зарек произнёс это слово с лёгким удивлением, будто обнаружил неожиданный символ в давно изученной формуле. — Я вижу, Вы чувствуете себя… непоколебимо. Основательно. Почти… имея точку опоры. Не в троне. Не в войсках. В чём-то более хрупком, — он медленно, как змея, повернул голову ко мне. Его взгляд был тяжёлым и влажным, как прикосновение холодного слизня. — Не торопитесь с отказом, юный Лёд. Подумайте. А я пока… вежливо поинтересуюсь у вашего фундамента, насколько он прочен. Возможно, это внесёт ясность.
Теперь его внимание, целиком и полностью, было на мне. Оно ощущалось физически, как давление скальпеля на кожу. Не того, которым режут, а которым только собираются — холодного, стерильного, неумолимого.
— Вам, дикарка, я предлагаю не сделку, а окончательный ответ.
И прежде, чем он договорил, я почувствовала, как воздух за моей спиной зашевелился. Не потоком ветра, а как живая плоть, которую кто-то грубо дёргает изнутри.
— Вы — помеха. Шум в уравнении. Непредсказуемая переменная. Мне это надоело!
Зарек не стал делать вычурных жестов. Он просто отпустил контроль. Как будто перерезал невидимые нити, удерживающие реальность от безумия. И там, где мгновение назад был просто сгущающийся воздух, реальность всколыхнулась болезненным вывихом. Раздался глухой, сочный звук, как будто рвут толстый, влажный холст. Пространство вывернулось, показав на миг изнанку из спутанных световых нитей и теней, движущихся против любых законов. Это было похоже на то, как если бы тебе показали кишки вселенной, и они оказались состоящими из психоделического кошмара.
И когда это кошмарное мельтешение улеглось, в воздухе висело окно.
Нет. Дверь. Прямо в мою квартиру. В мельчайших деталях.
Пахнущая пылью, старым паркетом и моими духами — теми самыми, дешёвыми, которые я покупала в надежде, что они сделают меня женщиной-загадкой, а пахли, как выяснилось, конфеткой «крем-брюле» из 90-х. На диване — смятое одеяло, под которым мы с Владом смотрели сериалы, и он вечно ворчал, что я забираю всё. На столе — та самая чашка с трещиной, из которой нельзя пить, но жалко выбросить, потому что её подарила сестра после своей поездки в сувенирную лавку «У тёти Глаши». Вот постер с героем из той самой вампирской саги, порванный в жарком споре «Команда Эдварда против Команды Джейкоба» — мы с Ленкой тогда чуть не подрались, а склеили его скотчем, который теперь пожелтел. Вот дверь в ванную, где вечно капает кран, и ты клянёшься его починить «в эти выходки», но забываешь... Мой маленький, замызганный, родной мирок. И на стуле у балкона...
Они.
Красные боксёрские перчатки. Потёртые, с вылинявшими от пота швами, с чёрными липучками, которые уже не так хватались. Брошенные так, как будто я только вчера их сняла после последней, яростной тренировки, злясь на весь мир, на тренера, на себя, на эту вечную боль в костяшках, которая казалась тогда самым большим горем в жизни. Рядом, на полу, валялся смятый клубком мой старый спортивный топ, а на спинке стула висел худи с оторванным шнурком в капюшоне, который я всё собиралась пришить.
Это был не образ. Это был портал. О котором я так мечтала в первые дни, втихаря плача в подушку в «Покоях Надежды». Настоящий, зияющий, дышащий родным, таким знакомым, таким простым воздухом. Воздухом, в котором нет магии, нет льда, нет смертельных интриг. Только пыль, одиночество и тихий ужас обычной, ничем не примечательной жизни.
— Вот ваш выход, — голос Зарека звучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Шагните, и через мгновение будете дома. Считайте это кошмаром наяву, который закончился. Эта война не ваша. Эти люди — не ваши. Этот холод, эта ложь, эти интриги — вам не нужны. Уходите.
«Всё верно, — прозвучал внутри ледяной, чёткий голос, — Он не врёт. Это не моя война. Я здесь случайность, баг в системе, чья-то шутка. Я устала. Я хочу спать в своей кровати, где нет шпионов за потайными дверями, где самый страшный монстр под кроватью — это пылевой кролик. Хочу простых проблем: сжечь суп, поссориться из-за немытой посуды, а не решать судьбу империй. Если шагну, то это все кончится. Вот так. Просто. Легко. Как щелчок выключателя».
