Высокомерный наследник (ЛП) - Херд Мишель

Боль мучительная, парализующая.

— Мистер Рейес? — Голос доктора Бауэр вырывает меня из темных мыслей. Она сжимает мою ладонь. — Вы в порядке?

Откашлявшись, я говорю: — Я в норме. — Перевожу взгляд на офицера Лейн. — Простите, какой был вопрос?

Офицер смотрит с сочувствием.

— Можете ли вы пересказать события прошлой ночи своими словами?

Сердце падает в темную яму, пока я повторяю свои показания.

С каждым словом, слетающим с губ, кажется, что кусок моей души кромсают в клочья, пока внутри не остается ничего, кроме турбулентного хаоса эмоций.

Если мне так тяжело об этом говорить, я даже представить не могу, каково сейчас Миле.

Эта мысль заставляет меня выпрямиться. Я уделяю внимание каждой детали, которую помню. Я отвечу на эти вопросы хоть миллион раз, если это избавит Милу от необходимости делать это самой.

ГЛАВА 14

МИЛА

Я чувствую себя загнанным зверем. Беспомощность давит так сильно, что я не могу заставить свое тело сдвинуться с места — так и стою посреди ванной.

Проходят бесконечные, полные пытки минуты, прежде чем я наконец нахожу силы поднять глаза на зеркало. Мое отражение выбивает весь воздух из легких, и я с ужасом разглядываю каждый синяк на своем лице. Каждый из них — напоминание о том, что произошло, и я быстро снова опускаю взгляд. Осторожно приподнимаю футболку и смотрю на темные кровоподтеки в области ребер.

Я позволяю ткани упасть, и мои руки безвольно опускаются по бокам.

Место, ставшее теперь моей жизнью... это пустошь.

Не осталось ничего значимого. Каждый удар сердца кажется бессмысленным.

Я опустошена, но в то же время внутри бушует беспощадный хаос. Столько слов, чтобы описать то, что я чувствую, но ни одно из них не подходит до конца.

Страх? Неужели это действительно страх? Любой звук заставляет меня вздрагивать. Любое прикосновение — содрогаться. Кажется, абсолютно всё вокруг способно причинить мне боль.

Уютная безопасность, которая всегда была со мной, исчезла.

Опустошенность? Нет, не она. Я переполнена эмоциями — безнадежными, темными, жестокими, — и они лишают меня последних остатков рассудка.

Осквернена?

Я снова поднимаю глаза на свое отражение, и этот жуткий вид вырывает у меня всхлип. Я закрываю рот правой рукой.

Я сломлена.

В полном отчаянии я стараюсь плакать как можно тише. Раздается стук в дверь, и я слышу голос отца: — Мила, ты в порядке?

Не в силах доверять собственному голосу, я хватаю полотенце и прижимаю его к губам, чтобы заглушить рыдания. Моя семья и так достаточно настрадалась. Я должна быть сильной рядом с ними, чтобы они перестали беспокоиться.

Я заставляю себя подавить бушующие эмоции и откашливаюсь, прежде чем ответить: — Я выйду через пять минут.

Открыв кран, я плещу холодную воду в лицо, пытаясь смыть следы слез. Осторожно промакиваю кожу полотенцем и пробую сделать глубокий вдох, но резкая боль в груди напоминает мне, что дышать нужно поверхностно. Я вешаю полотенце и поворачиваюсь к двери.

Понимая, что чем скорее все вернутся к своей привычной жизни, тем быстрее я смогу забыть этот кошмар, я выдавливаю улыбку, прежде чем открыть дверь и выйти в палату.

Мама сразу вскидывает на меня глаза, а папа оборачивается. Кажется, будто я под микроскопом, поэтому я растягиваю улыбку настолько сильно, насколько позволяет разбитая губа.

— Вам стоит поехать домой. Я просто собираюсь поспать.

Родители продолжают смотреть на меня, пока я осторожно забираюсь в кровать. Мама говорит: — Ты выглядишь лучше. Как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами. Дверь открывается, и в палату заходит Джейс, как раз когда я отвечаю: — Всё в норме, просто синяки. — Я издаю пустой смешок. — Мне просто нужно поспать, а у вас обоих была сумасшедшая ночь. Езжайте домой и отдохните.

Джейс подходит к кровати. Понимая, что он тоже вымотан, я говорю: — Тебе тоже нужно отдохнуть.

Он наклоняет голову, наши взгляды встречаются лишь на мгновение, прежде чем я отворачиваюсь к родителям. Притворяться, что всё хорошо, чтобы они не волновались — невероятно изнурительно.

Осторожно сползаю глубже в кровать и натягиваю одеяло до подбородка.

— Серьезно, идите уже. Вы мешаете мне спать.

Мне стоит больших усилий повернуться на правый бок, я стискиваю зубы от боли.

Мама и папа целуют меня в висок, и я сильнее вцепляюсь в одеяло. Улыбка дрожит — мне становится всё труднее сохранять этот фасад «нормальности».

Наконец папа говорит: — Мы вернемся через пару часов. Поспи.

— Хорошо. — Я закрываю глаза и прячу лицо в одеяле.

Проходит вечность, прежде чем за ними щелкает дверь, и в этот момент плотина рушится. Я всхлипываю в одеяло, пытаясь подавить звук.

Вдруг кто-то садится на кровать, и Джейс говорит: — Можешь немного подвинуться?

Я выпускаю одеяло из своей мертвой хватки и отодвигаюсь, освобождая ему место. Он ложится и просовывает левую руку мне под голову, а правой притягивает к своей груди.

Я смотрю на него, и от этого родного вида мои слезы текут еще быстрее. Я признаюсь: — Это так тяжело.

Он прикладывает ладонь к моей щеке и нежно проводит по избитой коже. В его взгляде столько понимания и заботы.

— Я знаю, детка. Именно поэтому я никуда не уйду.

Я никогда не видела Джейса таким. Он... он воплощение силы. Он твердый и непоколебимый, в то время как я месиво, потерявшее почву под ногами.

Я знаю, что не могу вечно цепляться за него и мешать ему жить, поэтому я прижимаюсь лицом к его груди и шепчу: — Джейс?

— Да?

— Тебе правда не обязательно оставаться. Я знаю, у тебя есть дела, к которым нужно вернуться.

Я чувствую, как он целует меня в волосы.

— Нет ничего важнее тебя.

И снова, меня пробирают не сами слова, а его голос. Он пробивает насквозь ту хлипкую стену, которую я пыталась возвести.

Я глушу рыдание у него на груди, он обнимает меня крепче и шепчет: — Не притворяйся при мне, что ты в порядке, Мила. Я видел, что произошло. Никакие твои слова не помешают мне быть рядом с тобой на каждом шагу этого пути. Позволь мне помочь тебе пройти через это.

Я киваю, плача еще сильнее, но на этот раз я плачу не по всему, что у меня отняли, а по тому единственному, что осталось. По Джейсу. И я люблю его гораздо сильнее, чем когда-либо могла себе представить.

ДЖЕЙС

Мила наконец засыпает, и это дает мне возможность разобраться с собственными обломками, оставшимися после нападения на нее.

Она кажется такой хрупкой в моих руках, и я задаюсь вопросом: как кто-то мог причинить ей такую боль, как Джастин? Насколько нужно быть конченым, чтобы сотворить такое с человеком?

Но это был не просто человек. Это была Мила.

Моя Мила.

Неделями я флиртовал с ней, ходя вокруг да около того влечения, что я к ней чувствовал. Я не задумывался о «почему», я просто хотел быть с ней, хотел обладать ею.

Прямо сейчас желание куда-то пропало, осталось только это чертово «почему». То самое, которое я наконец осознал, но так и не успел сказать Миле.

Я люблю Милу. Я люблю эту девочку так сильно, что мне, блядь, страшно до смерти.

Я немного отстраняюсь, чтобы видеть ее лицо. Мой взгляд ласкает каждый дюйм ее кожи, а вид синяков стирает мое сердце в пыль. Поцеловав ее в лоб, я снова прижимаю ее к груди. Я с тревогой думаю о грядущих днях и о той боли, которую Миле еще придется вынести, прежде чем начнется исцеление.

Я бы забрал всё это себе, не раздумывая. Боже, пожалуйста. Просто переложи это на меня. Я не вынесу вида ее страданий.

Тишина больничной палаты окутывает нас коконом, пока я не начинаю вслушиваться в каждый ее вдох.

Вдруг тело Милы дергается, вырывая меня из моих мыслей. Ее глаза распахиваются, в них застыл ужас. Дыхание срывается с губ так часто, будто она пробежала марафон.

— Я здесь. — Слова сами вырываются у меня, и мой голос доходит до нее — в зеленом взгляде появляется узнавание.