Эшвуд (ЛП) - Деверо Ева

— Ваши покои в конце.

Нора шаркает прямо за мной, держа мой влажный плащ.

— Хотите, я останусь, пока вы устроитесь?

Я качаю головой.

— Нет. Но спасибо.

— Ваша светлость.

Нора быстро уходит.

Миссис Грейндж останавливается у тяжёлой дубовой двери — витиеватой, но в царапинах. Она толкает её, от чего массивные петли стонут.

Внутри комнаты тепло и пахнет старой бумагой. В камине трещит огонь, толстый ковёр заглушает шаги, кровать с балдахином задрапирована тёмной лавандой, тяжёлые шторы отдёрнуты, открывая узкое окно, выходящее на затянутые туманом земли.

— Вам понадобится ванна, — говорит миссис Грейндж, проходя в угол, где блестит медная ванна. — Нора поможет.

Я киваю и начинаю распаковывать небольшую сумку, которую пронесла с собой через все приключения. Руки дрожат, но я благодарна, что выбралась из этого проклятого леса.

Грейндж изучает меня острыми глазами.

— Эшвуд — не место для слабости, герцогиня. Приготовления к балу уже начались, политические интриги жалеть не будут.

Нервно сглатываю.

— Я готова.

Она кивает один раз и уходит.

Дверь едва успевает щёлкнуть, как тишина наваливается на меня. Я одна.

Встаю и подхожу к окну, отдёргивая штору. Внизу деревня тиха, но жива — тени заметно движутся под лунным светом.

— Леди Кэтрин.

Я поворачиваюсь и вижу Уильяма, ждущего в дверях, с мягкой улыбкой, согревающей его веснушчатое лицо.

— Это расписание на сегодня для Его Светлости, — говорит он, протягивая сложенный лист бумаги. — Встречи с прислугой, обсуждения бала и… других гостей.

Других гостей.

Я моргаю. Принц, Габриэль, сыщики с Боу-стрит.

Беру предложенную бумагу.

— Благодарю.

Уильям кивает и уходит.

Позже, в тусклом свете библиотеки, меня представляют остальной прислуге. Мистер Эверли руководит группой, как мы и договаривались.

Бал должен быть безупречным!

Город должен поверить, что герцог всё контролирует. Гости не должны заподозрить, что скрывается под этим торжеством.

Я стою рядом с Дорианом, ощущая растущую враждебность между ним и Габриэлем.

— Дориан, как долго мы сможем это продолжать? Что, если нас раскроют? У нас нет плана побега или спасения людей. Каков шанс, что погибнем, пытаясь спасти Эшвуд?

— Мы попытаемся, это наш долг.

С этими словами он отправляет прислугу по своим делам — собрание окончено.

Этой ночью я колеблюсь перед дверью в свою комнату, пока свет свечей просачивается сквозь щели снизу. Когда я вхожу, Дориан уже там — сидит в своём кресле, а руки обхватили бокал с бренди. Коридор без окон пахнет старыми книгами и жасминовой свечой.

— Входи, — мягко говорит он. — Я ждал тебя.

Дверь закрывается и я направляюсь к своему креслу рядом с ним перед камином в центре.

Поднос стоит между нами — с деликатесами из свежих фруктов, тарталеток, сыров и вяленого мяса.

— Я надеялся, что ты разделишь со мной лёгкий ужин и выпьешь на ночь.

Беру бокал, который он протягивает, и наши пальцы касаются. Я вспоминаю ту ночь с сигарами и тут же, смущённая, отдёргиваю руку. Огонь трещит, отбрасывая тени на каменный пол. Я натягиваю плед на юбку, поджимаю под себя ноги, после чего отпиваю бренди, привычно жгучее в груди.

Дориан сидит напротив, одной рукой обхватив бокал, другой сжав кулак на бедре. Он молчит уже долгое время. Думает. Просчитывает. Боится.

— Все они будут ждать, — наконец говорит он.

Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

— Кто?

Он не поднимает взгляда.

— Двор. Другие дома. Империя. Все, кто всё ещё думает, что я просто испорченный человек с титулом. Они будут искать одну-единственную вещь, которая имеет значение.

Я уже знаю ответ. Но всё равно спрашиваю.

— Что?

— Наследника.

Он произносит это как проклятие. Я невольно чувствую обиду, но не решаюсь сказать о том, что думаю.

Что, если он будет бешеным?

Что, если у него вырастут зубы прежде, чем он сделает первый вдох?

Что, если он убьёт меня?

Я прижимаю руку к животу, сама того не желая. Он плоский, неподвижный. Кладбище или колыбель — я ещё не знаю.

Дориан прижимает руки к лицу — усталый после событий дня.

— Ты говорил, что хочешь отослать меня, — напоминаю я.

Он опускает бокал.

— Это правильное решение…

— Тогда пообещай мне, — говорю второпях. — Если до этого дойдёт — если я умру, рожая твоего наследника — если будет ребёнок…

— Не надо.

Его голос резок.

— Пообещай мне, — умоляю я, — что ты хотя бы выберешь младенца и воспитаешь его.

Но он не отвечает.

Мужские руки дрожат.

Дориан, возможно, не заплачет по мне, но, если я умру, рожая ребёнка, по крайней мере что-то чистое и прекрасное может родиться от нас.

Затем, без предупреждения, он наклоняется, хватает моё кресло и притягивает ближе к себе. Кресло громко скрипит по половицам.

Моё дыхание перехватывает.

— Дориан…

Он тёплый, когда его пальцы касаются моей щеки, и эти глаза — человеческие глаза — пожирают меня.

— Я не хочу говорить о страдании… — шепчет он. Его руки скользят по изгибу моей спины. Но затем, под моей кожей, его мышцы напрягаются, а дыхание становится рваным. — Страдание — это пыль против моего члена.

Его глаза вспыхивают серебром, вены светятся под кожей. Он подавляет рык, притягивает меня ближе, пытаясь сдержаться. Руки все также подрагивают.

Я отстраняюсь, но слишком поздно.

Я достаточно ранила его, достаточно дразнила. Сказала то, что никогда не должна была говорить — что я могу носить его ребёнка. Что я, возможно, этого хочу.

Монстр… он идёт.

— Ты говоришь о семени — я пропитаю тебя им, порочная шлюха.

Его челюсти сжимаются и сквозь него проходит дрожащий рык. Я пытаюсь отстраниться, но он прижимается лицом к моему горлу. Его дыхание горячее и влажное, пропитанное звериным жаром. Его рука сжимает моё запястье, когда он смотрит не моргая. Губа дёргается, пока он растёт подо мной, а кожа на его щеке становится кроваво-красной.

— Хочешь этого? Скажи.

Я пытаюсь отстраниться, но не могу.

— Дориан…

— Скажи, что хочешь, чтобы я наполнил тебя, пока не потечёт по бёдрам.

— Я-я…

Он не ждёт полного ответа. Плотская часть его существа поднимает меня одним внезапным, жестоким рывком и опускает к себе на колени. Его член, толстый и пульсирующий, вжимается в мокрый жар между моими бёдрами. Я задыхаюсь — громко и беспомощно, — когда он входит глубже.

Я сжимаюсь вокруг него, глаза закатываются.

Слишком много и слишком глубоко одновременно…

Он вонзается снова и снова, рыча мне в кожу. Бёдра дёргаются, когда он зарывается в меня.

— Возьми каждую каплю, — раздается рык. — Залей пол.

Жидкая влага уже покрывает нашу кожу — и мою, и его. Она растекается, пропитывая внутреннюю сторону моих бёдер, пока он вколачивается в меня.

Моё тело дрожит — растянутое, опухшее, отчаянно жаждущее каждого дюйма.

— Спелая, — стонет он. — Истекающая. Моё семя стекает по твоим ногам при дворе.

Я поскуливаю.

— Да…

Его когти впиваются в мои бёдра — достаточно глубоко, чтобы пошла кровь. Я морщусь от боли, но муж уже на пределе своего разума.

Он поднимается всё глубже с каждым толчком подо мной, позвоночник выгибается навстречу моему, когда зверь выходит наружу кроваво-красной кожей. Его рот открывается в беззвучном крике, когда он изливается в меня.

Это не один импульс — это поток, горячий, густой и бесконечный. Он покрывает мои внутренности и вытекает вокруг него, стекая по нашим бёдрам. Я двигаюсь на нём, оседлав волну, пока его когти подёргиваются, а глаза темнеют до угольной черноты.

Я запрокидываю голову, конвульсивно сжимаясь вокруг него, сдавливая его твёрдый член, пока экстаз не иссякает.

Дориан не останавливается.

Он не может остановиться.

Это затапливает меня.

Несмотря на знание того, что я — сосуд погибели, я принимаю его всего.