Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

— Святые, Элара… — он тяжело сглатывает, и движение кадыка на горле кажется резким, отчетливым. Его сдержанность буквально гудит в воздухе, словно покалывающее напряжение перед ударом молнии. — Скажи, что ты правда хочешь этого поцелуя. Скажи, что жаждешь его так же сильно, как я.

Сняв перчатку, я провожу пальцами по его челюсти, пока не чувствую бешеный, неистовый ритм его сердца кожей. Проклятие почти забыто. На его месте осталось побуждение столь же дикое, сколь и древнее: тоска по торжественной могильной тишине, успокаивающему аромату гвоздик, привычному покою Смерти.

— Я хочу поцеловать своего мужа, — шепчу я, и голос мой полнится тихой честностью. Мой твердый и непоколебимый взгляд опускается к его губам, а затем снова поднимается к глазам. — А мой муж… это Смерть.

У него вырывается звук — наполовину всхлип, наполовину рычание. Это нутряной, инстинктивный выход векового одиночества.

Этот звук вибрирует на моих губах, когда они встречаются с его губами, соединяясь в поцелуе, от которого я невольно зажмуриваюсь. В этой темноте я кожей чувствую перемену. Гладкие зубы касаются моего рта. Скелетные пальцы обхватывают щеку. Прерывистое дыхание замирает на натянутых сухожилиях.

Когда ладонь скользит выше, гладкость его челюсти исчезает, сменяясь полированной костью, которая движется и смещается в такт нашему поцелую. В этом поцелуе вся тяжесть и значимость каждой души, которую он когда-либо забрал, и в то же время он целиком сосредоточен на той единственной, которую держит сейчас в руках.

Его костяная рука перетекает со щеки в мои волосы, поддерживая череп с такой нежностью, которая кажется невозможной и противоречит отчаянным звукам, рвущимся из его горла.

— Трогай меня еще. Пожалуйста.

Я смотрю на него, на то, как он стоит, ссутулившись, чтобы казаться меньше. Мои пальцы скользят под плащ, изучая переход у него на груди там, где гладкая кожа уступает место изогнутым ребрам. От этого прикосновения по нему проходит такая сильная дрожь, что даже воздух вокруг нас начинает трепетать.

Следом наступает медленное распутывание слоев. Его черный и тяжелый плащ падает в солому. Мое платье, расшнурованное с мучительной осторожностью пальцами, в которых плоть мешается с костью. Моя сорочка, которую он стягивает с терпением, заставляющим меня ныть от желания, когда лен цепляется за соски, прежде чем окончательно соскользнуть.

Каждое новое открытие вырывает у него низкий, голодный звук. Каждое касание костлявых кончиков пальцев к моей голой коже пробивает центр моего существа молнией. Теплый большой палец очерчивает одну грудь, пока костяные поддерживают ее. Один только этот контраст способен меня погубить.

— Такая красивая, — шепчет он, собирая мои юбки, снимая последний клочок хлопка с ног, прежде чем поднять меня так легко, будто я вовсе ничего не вешу. — Проклятие, ты просто создана для меня.

Моя спина встречается с прохладной деревянной стеной. Он подхватывает меня под бедра, а я обхватываю его невероятно широкое тело ногами, пятки едва смыкаются.

Я смотрю вниз, в пространство между нами, и дыхание подводит меня. Его член толстый, серовато-бледная кожа раскраснелась, по ней стекает блестящая нить, натянутая между нашими телами, словно светящееся волокно.

— Мы будем осторожны, — хрипит он, считывая каждый проблеск беспокойства на моем лице. Он прижимается лбом к моему виску. — Как в первый раз, в башне.

— Да, — едва слышно выдыхаю я, потянувшись вниз, чтобы направить его широкую головку сквозь мою влагу к самому входу. — Медленно.

Он толкается вперед и вверх, заставляя меня сжаться под этим тупым, ошеломляющим давлением. Моя рука взлетает к его груди. Сквозь зубы вырывается резкое шипение. Он тут же замирает, каждая его мышца каменеет, дыхание становится ровным и предельно контролируемым.

— Дай мне мгновение.

Он дает мне целую вечность.

Он стоит, дрожа, едва войдя в меня, прижавшись лбом к моему лбу. Видно, что эта сдержанность дается ему огромной ценой. Я чувствую сильную, яростную дрожь, которая пробегает по его бедрам. Чувствую, как отчаянно сжаты его челюсти, как кость скрежещет о кость.

Я выдыхаю. Заставляю себя раскрыться навстречу. Слегка покачиваю бедрами и сама на дюйм насаживаюсь на него.

Звуку, который он издает, нет названия. Надломленный. Благоговейный. Он кажется древнее любого языка.

— Теперь, — шепчу я. — Медленно.

Он входит в меня осторожными, сокрушительными порциями. Толстый дюйм плоти. Пауза, чтобы проверить мое дыхание. Еще дюйм. Каждое движение растягивает меня за пределы того, что должно быть возможным, жжение стирает грань между удовольствием и болью. Я прячу тихие всхлипы у него на шее, чувствуя вкус соли на сухожилии.

— Тш-ш, — успокаивает он, лаская мой висок тем, что осталось от его носа. — Почти.

Когда его бедра наконец вжимаются в мои, когда он входит так глубоко и полно, что эта заполненность одним судорожным рывком выталкивает весь воздух из моих легких, Смерть затихает.

Совершенно, абсолютно неподвижно.

Его лоб снова прижимается к моему. Кость к коже. Дыхание к дыханию. Бешеный стук его сердца отдается во всем моем теле, синхронизируясь с моим, пока я не перестаю понимать, чей ритм кому принадлежит.

— Элара, — шепчет он, и это звучит как самое первое слово, произнесенное после вечности молчания.

Я крепче обхватываю его шею, притягивая нас ближе, пока моя грудь не встречается с его мышцами и ребрами.

— Я здесь.

Он выдыхает — медленно, этот звук словно распутывает его изнутри.

Затем его бедра начинают движение.

Первый толчок неглубокий — осторожное отступление и возвращение, проверяющее пределы гостеприимства моего тела. Даже это мимолетное движение вырывает стон откуда-то из самой глубины души, застрявший между теплым блаженством и холодным деревом.

— Еще, — выдыхаю я, упираясь пятками в его поясницу, находя опору на гладкой коже.

Он повинуется с рычанием, которое скрежещет сквозь обнаженные зубы, отстраняясь дальше, прежде чем войти до упора одним длинным, сокрушительным движением. В движении эта полнота ощущается иначе — глубокое, перекатывающееся давление зажигает каждый нерв изнутри, заставляя мои бедра сжиматься, а позвоночник — выгибаться прочь от стены.

— Смотри на меня, — приказывает он сорванным голосом.

Я заставляю себя открыть глаза. Эти черные, бездонные впадины держат меня с таким абсолютным, разрушительно сосредоточенным вниманием. Кажется, будто меня впервые видят единственные глаза, которые когда-либо имели значение. Это ужасно и захватывающе одновременно. Мои стенки крепко сжимаются вокруг него.

— Я чувствую, как ты сжимаешься, — хрипит он мне в самые губы, его темп становится рваным, он теряет контроль. — Чувствую, как каждая твоя частичка затягивает меня глубже.

Его ритм нарастает, как неспешный, но неумолимый прилив. Каждый толчок достигает цели глубже предыдущего, его массивное тело вжимает меня в стену, а руки принимают на себя весь мой вес. Мышцы на его человеческой стороне напрягаются и перекатываются при каждом движении бедер, в то время как на другой стороне сухожилия туго натягиваются между костяными ребрами в первобытном, гипнотическом танце.

Я дрожу, мои бедра трясутся вокруг него, руки цепляются в его затылок.

— Нам нужно… нужно сдвинуться…

Он не задает лишних вопросов.

Даже не сбивается с ритма.

Его руки крепче обхватывают мои бедра, одним плавным движением он отрывает меня от стены и прижимает к своей груди. Я чувствую, как каждый шаг отдается во мне — каждое движение смещает его внутри меня, и глубокое, подталкивающее давление заставляет мое дыхание сбиваться, а пальцы — впиваться в его плечи.

Три шага. Четыре. Конюшня проносится мимо размытыми полосами золота и тени.

Он опускает меня на сеновал с такой заботой, которая граничит с поклонением. Сухие стебли трещат под спиной, когда его член выскальзывает наружу. Внезапная пустота ошеломляет. Это полое, ноющее отсутствие заставляет меня жалобно вскрикнуть и потянуться к нему.