Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

Он издает долгий вздох, плечи его опускаются.

— Нет никаких темных бездн, Элара. Место, куда уходят души… у него нет границ, нет структуры, как у этого мира, но…

Долгая пауза, за которой следует движение обнаженной челюсти.

— Это нельзя описать ни одним словом смертных. Это просто… покой. Возвращение к единому целому, — скрипнув зубами, он медленно качает головой. — Я… я не знаю, зачем это сказал. Из-за гнева. Или чего-то другого.

Я киваю, даже не пытаясь сосчитать, сколько всего я наговорила ему в гневе… или под влиянием чего-то другого.

— Мама сказала, ты был с ним. Что ты велел ему не бояться.

— Со мной или без меня, он и так уходил без страха. — Выражение его лица смягчается, становясь нечитаемым. — Благодаря тебе.

— Мне? Почему… — всхлип застревает в горле. — Меня там даже не было.

Он поджимает то немногое, что осталось от верхней губы, и костлявыми пальцами осторожно, но настойчиво расчесывает мои волосы.

— Дарон много говорил о тебе в свои последние минуты, — шепчет он. — Он рассказывал, что ты всегда шутила с ним о смерти, даже когда гниль забиралась на его пальцы. Ты заменяла его страх смехом. И когда Смерть пришла, он принял меня как… как мужа своей сестры. Как желанного родственника.

Маленький крик вырывается из моего горла — колючий и острый, прорывая плотину многодневного оцепенения. Слезы текут из глаз, обжигая замерзшие щеки так сильно, что каждая капля кажется колким осколком. Я окончательно ломаюсь и рыдаю, уткнувшись ему в грудь, издаю надрывный, уродливый звук полного отчаяния.

Смерть замирает. Затем он шевелится с явным беспокойством, словно вся эта бездна моей человеческой боли нечто такое, что он не в силах вынести.

— Я… Тебе пора внутрь. — Его руки перемещаются на мою талию, твердо и решительно, он пытается осторожно отстранить меня от своего тепла и вернуть на холодный снег. — Мне пора.

— Нет! — Мои пальцы сжимаются на его плаще. Я дергаю изо всех сил, сопротивляясь, и вжимаюсь еще глубже в эти руки, которые почему-то кажутся единственным вечным и надежным убежищем. — Не уходи. Не оставляй меня снова одну. — Я смотрю на него, и его лицо расплывается передо мной пятном гладкой кожи и кости. — Пожалуйста, останься.

Смерть колеблется.

Его взгляд скользит по моему заплаканному лицу, отражая тысячу разных чувств, которые он, по его словам, не способен испытывать. Он смотрит на то, как я цепляюсь за его плащ, затем снова в мои глаза. Его рука соскальзывает с моих волос и обхватывает челюсть, а большой палец смахивает свежую слезу.

Он кивает. Одно-единственное серьезное движение.

Этот жест заставляет наши лица сблизиться. Так близко, что даже ветер затихает в узком пространстве между нами. И в этой тяжелой неподвижности что-то меняется. Будто яркая вспышка. Теплый разворот. Ощутимое на физическом уровне переплетение.

Я не знаю, кто двигается первым. Возможно, мы оба подаемся вперед, позволяя этой пропасти исчезнуть. Мои губы встречаются с плотью и костью в дрожащем, отчаянном порыве, за чем следует сладкий и болезненный вкус тоски и утраты.

На мгновение Смерть замирает. Но затем с мучительной медленностью отстраняется. Не уходит, а лишь… прерывает контакт, и вот он уже снова прижимается своим лбом к моему.

— Нет, — шепчет он голосом, полным такой тревоги, что она едва не ломает меня. — Не сейчас, когда горе притупило твои чувства. Это я понимаю. Лучше не делать того, о чем ты можешь пожалеть утром.

Я киваю. Горечь отказа смягчается этой деликатной правдой, искренней заботой в его словах. Я устала до мозга костей. Поэтому просто на миг закрываю глаза и прижимаюсь щекой к твердому жару его груди. Но когда я снова открываю глаза, угол обзора меняется, открывая нечто, чего раньше не было.

Не так.

Когда я с силой рванула его плащ, он перекосился, обнажив два изогнутых, пронзительно-белых ребра. За ними ровно бьется сердце в ритмичном барабанном бое, который я чувствую кожей головы. Но не этот ритм заставляет меня задержать дыхание.

А струны, прикрепленные к нему. Первая такая, какой я ее помню: единственная, прочная линия, непоколебимая и целая. Но вторая…

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь остатки слез. Кажется, тысячи ниточек сплелись воедино в хаотичный мерцающий канат из красного шелка. Лишь несколько разрозненных ворсинок дрожат в такт его дыханию там, где раньше был разрыв.

Нет… не дрожат…

Тянутся.

Они тянутся друг к другу, растягиваются, пытаясь срастись. Когда это произошло? Как?

Мое сердце пропускает удар.

Что это значит?

Моя жена обладает невыносимым талантом чинить вещи, которые по всем правилам должны оставаться разрушенными. — Голос Вейла эхом отдается в моей голове с силой, которая, кажется, заставляет вибрировать корону. — Это пугает сильнее, чем ты можешь себе представить

Я проглатываю дрожь в голосе, прежде чем снова взглянуть на него.

— Почему ты остался с Дароном?

Его челюсть на мгновение сжимается — движение кости под кожей отчетливо видно в полумраке, будто он подбирает слова, способные объяснить то чувство, которое он отказывается признавать.

— Не знаю. — Наконец он снова устремляет взгляд вдаль. — Это ничего не значит.

Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как учащается сердцебиение. И я не знаю, солгал ли он мне снова… или солгал самому себе.

Глава шестнадцатая

Элара



Зима здесь пахнет иначе.

В трущобах Марроубрэя снег быстро превращался в серо-бурое месиво из слякоти, обнажая запах нечистот и голода. Но здесь, в белом дворцовом дворе? Здесь пахнет сосновой хвоей, замерзшим камнем и той кристальной чистотой воздуха, что приходит вместе со звоном трескающегося где-то льда.

Я бреду сквозь сугробы по икры, тяжелые зеленые юбки тянут за голени. Это странно успокаивает. Заземляет так, что я осмеливаюсь подставить лицо редкому, бледному теплу солнца.

В нескольких ярдах от меня, на каменной скамье, разворачивается самая странная картина семейного уюта, которую я когда-либо видела. Там сидит матушка — я наконец-то заставила ее встать с траурного ложа, — плотно закутавшись в отороченный мехом плащ. Она ведет глубокую беседу с… моим мужем.

Последние два дня Вейл был непривычно рядом, лишь изредка исчезая, чтобы проводить души к их последнему приюту. Но он неизменно возвращался, будто воспринял мое прошептанное «останься» не как разовую мольбу женщины, а как вечное желание жены.

Я навостряю уши каждый раз, когда до меня долетают обрывки их фраз, но ветер уносит их прежде, чем я успеваю сложить из них разговор. О чем бы они ни говорили, губы матери кривятся. Нет, не в хмурой гримасе, а в робкой, хрупкой улыбке.

Мой рот невольно дергается в ответ.

Что ж. Пусть так.

Я замираю в глубоком сугробе у пустых конюшен и по привычке запускаю руки в кожаных перчатках в белый порошок. Сияние внутри усиливается, становясь золотистым, придавая моему горю теплое, неожиданное свечение.

Я копаю сквозь холодную корку, пока пальцы не натыкаются на что-то твердое. Камень. Вынимаю его и разглядываю серый округлый булыжник. Затем зачерпываю горсть белого снега. Облепляю камень для веса. Утрамбовываю для силы удара. Обкатываю до идеальной формы для точности полета.

Рецепт снежка от Дарона.

Золотое тепло в груди вспыхивает ярче. Но оно не прогоняет горе. Оно лишь превращает его во что-то, что по-прежнему ноет, но это сладкая пульсация, вызывающая улыбку на губах. Если бы мне дали шанс, вырезала бы я это из себя? Вытравила бы любовь из сердца? Память, которую она хранит? Смех, что в ней живет?

Никогда.

Потому что любовь и утрата — две стороны одной монеты: одна греет, другая ранит, но ценность их неизменна. Вырезать горе значит стереть любовь, которая сделала это воспоминание достойным жизни. Тысячу раз да.

Я выпрямляюсь, оборачиваюсь и смотрю на Вейла.