Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

В конце концов мисс Хэмпшир отпускает матушку и отходит с торжественным реверансом.

— Ваше Величество.

Матушка смотрит ей вслед, а затем наваливается на меня. Ее вес давит на мою руку, как тяжелое, промокшее пальто. Истерия испарилась, сменившись гулким истощением, лицо мамы кажется более дряблым и бледным, чем когда-либо.

Она прерывисто вздыхает, бесконечно промакивая глаза изорванным платком.

— Я должна была быть там, — шепчет она треснувшим и тонким голосом. — Мать должна быть рядом.

— Как и сестра, — я зажмуриваюсь, и сдерживаемые слезы обжигают лицо. — Из-за меня он умер в полном одиночестве.

— Нет, не в одиночестве. Просто не с семьей, — ее голос охрип от слез и горя. — Ну… полагаю, он в каком-то смысле тоже семья, — поправляется она. — Но это не то же самое.

Я открываю глаза и смотрю на нее, моргая сквозь пелену.

— О чем ты?

— Твой муж.

Горло сжимается так, что я едва могу сглотнуть.

— А что он?

— Он сидел там, на кровати рядом с твоим братом, когда я пришла… бледный как полотно, одежда в крови. Выглядел так, будто вернулся с войны, — матушка вытирает лицо дрожащей рукой, и каждый ее кивок заставляет мое сердце сжиматься еще сильнее. — Он сказал… сказал, что ты упала в обморок и за тобой присматривает мисс Хэмпшир, поэтому он пришел вместо тебя.

В памяти вспыхивает оранжерея, весь тот сокрушительный хаос. Все произошло так быстро. То, как я перерезала ему горло… от ярости или в отчаянной попытке совершить обряд, я и сама не знаю. Скорее второе, учитывая, как я нахлобучила корону ему на голову.

Она снова гудит на моем лбу, и я вспоминаю окровавленную, дрожащую ладонь Вейла. Как она коснулась моей щеки, как большой палец смахнул слезу. «Мне жаль».

Тот затаенный уголек памяти неистово, вопреки всякому здравому смыслу вспыхивает, только чтобы тут же погаснуть под ледяным шоком.

— Что значит «пришел вместо меня»?

— Он держал твоего брата за руку, когда я наконец добралась туда, — продолжает матушка теперь уже тихим, благоговейным голосом. — Негромко говорил с ним. Велел не бояться, хотя тот уже ушел. Мы… мы должны были быть там, Элара, — она кивает отрывисто, сломленно, тяжело опираясь на меня. — Но теперь остается только смириться с тем, что он был не один.

Сильная дрожь проходит по телу. Она рождается в груди и расходится по ребрам, вспыхивая так мощно, что кружится голова. Смерть не может умереть, но я знаю, что тело Вейла может страдать. И все же он притащил свое истекающее кровью, едва затянувшееся тело к Дарону? Зачем ему делать такое для моего брата? Зачем ему делать такое… для меня?

Я резко оборачиваюсь к лесу.

Там, где стоял Вейл, пусто.

Не знаю, что делать с хаосом чувств внутри. Благодарность, стыд и печаль нахлынули одновременно, и ни одно из них не желает быть погребенным первым. Наконец под ними оседает нечто более тихое — не мир, а изнуренное оцепенение тела, у которого просто кончились способы бороться с самим собой.

Могила яростного, мучительного замешательства.

— Ваше Величество?

Голос пугает меня. Я оборачиваюсь, едва не теряя равновесия на тонком инее.

Там стоит молодой жрец, сжимая одной рукой белые одежды, а другой — свиток пергамента.

— Простите меня, Ваше Величество. Я… я не знал, стоит ли мне ждать или… — он запинается, переводя взгляд с меня на земляной холмик. — Ваша просьба была срочной. Я знаю, сейчас время траура, но… — он протягивает свиток, его рука слегка подрагивает. — Я закончил перевод только сегодня утром.

Перевод. Станс.

Срочно, говорила я ему. Теперь эта спешность во мне затихла, сменившись тупой, побежденной неподвижностью, от которой даже поднять руку — тяжкий труд.

Пальцы касаются пергамента, не чувствуя его, сухость бумаги скребет по коже. Я сжимаю свиток, словно он принадлежит кому-то другому.

— Спасибо.

Я бросаю на новое толкование быстрый, беглый взгляд. Чернила. Буквы. Все это уже не имеет смысла, потому что мой маленький брат лежит на глубине шести футов¹². Почему же ты сидел с ним? Почему ты остался с Дароном?

Я снова поднимаю взгляд. Мимо жреца. Мимо могилы. Туда, в туман, где стоит застывший одинокий дуб.

Но Смерть ушел.

Глава пятнадцатая

Элара



Смерти не было несколько дней.

Не в буквальном смысле, конечно. В конце концов, сбор душ — дело непрекращающееся. Судя по отчетам министров, муж мой был прилежным богом: он проносился по королевству Иссория, не зная пауз ни на горе, ни на церемонии.

Столько же дней я провела на пронизывающем холоде, сидя у могильного холмика Дарона. Часами я замирала в неподвижности, от которой немело лицо, пытаясь вызвать его образ лишь для того, чтобы спросить — почему. Почему Смерть вытер мою слезу окровавленной рукой, прежде чем сказать, что ему жаль? Почему он остался с Дароном? Почему он избегает меня сейчас? Слишком много «почему».

Но там, где дело касается его жены, Смерть по-прежнему отсутствует…

Тяжелая мокрая снежинка прилипает к ресницам и тает на застывшей коже щеки. Я не смахиваю ее. Сижу неподвижно на промерзшей земле, а шерстяная юбка расстилается по белому покрывалу кладбища, точно пролитое вино.

Снег делает мир тихим, но это не тишина покоя.

Скорее остановка времени, приглушающая поднимающийся из почвы запах гнили. Он смягчает острые края надломленных надгробий. Укрывает грязь там, где совсем недавно прошло слишком много ног. Он прячет свежую землю и брата, что лежит, скованный холодом, под ней.

Покрасневшие и онемевшие пальцы на коленях дрожат, они прижимают новое толкование жреца, где чернила расплываются от влаги подтаявших снежинок. Я снова перечитываю слова. Их истинный, смысл без прикрас заставляет тьму осесть внутри меня. Она настолько глубока, что кажется, будто я заперта на дне бесконечного колодца.

Чтоб корону разрушить, восстанет любовь,

Смерть в маске избранника явится вновь.

В ночной тишине, где лишь пепел и прах,

Супруга уступит, отринув свой страх.

Познает страсть Смерть на поле костей,

Став вечной добычей могильных теней.

Струну не порвать острием аккуратно,

Лишь сердцем разбитым его, безвозвратно.

Не мое сердце. Его.

Каэль был почти прав, но ошибся в одной части, столь же важной, сколь и безнадежной. Каким бы ни было это тепло в моей груди, будь то благодарность, растущая привязанность или даже зачатки сокрушительной любви, все бесполезно. Золоту не нужна моя сердечная боль, не нужна моя любовь.

Нужна его.

Смерть не лгал, когда говорил, что не может разрушить проклятие. Пытаться выжать из него любовь столь же разумная затея, как попытка выжать кровь из камня.

Вся та обида на Вейла или Смерть, что поддерживала меня неделями, окончательно гаснет, оставляя наедине с холодной и горькой истиной: я не могу винить камень за то, что он не кровоточит… и не могу ненавидеть разбитое сердце за то, что оно не способно любить.

Снег идет гуще. Красный плащ становится тяжелее. Пальцы окончательно немеют. И все же я не шевелюсь, наблюдая, как солнце укладывается на горный хребет под пристальным взором восходящей луны.

— Ты сидишь здесь каждый день. — Человеческий ритм речи, а не грохот, сотрясающий кости. Вейл. — Если не считать обморожения, которое заживает за считаные минуты, что ты бесконечно делаешь здесь, на холоде, Элара?

Я на мгновение закрываю глаза, чувствуя, как горе в груди уступает место крошечной искре, словно спичка чиркнула о ребро.

— Жду Смерть. Как и всегда.

Долгое молчание.

— Я полагал… — он замолкает. Прочищает горло — человеческий звук, который кажется неуместным для Вейла и уж точно неподходящим для Смерти. — Я думал, ты, вероятно, не захочешь видеть меня какое-то время… если вообще когда-нибудь захочешь.