Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

Уязвимая честность его слов, тяжесть вины в голосе трогают меня сильнее, чем я готова признать. Он ждал моего гнева, верно? Моей ненависти.

Я и сама их ждала.

Возможно, мы оба в замешательстве.

С хрустом в шее я медленно поворачиваю голову туда, где он стоит в нескольких шагах от меня. Черное пальто застегнуто под горло, кудри кажутся такими же темными на фоне белого пейзажа. Снег липнет к его плечам и тает, пропитывая шерсть влагой. Взгляд Вейла задерживается на могиле Дарона, прежде чем вернуться ко мне.

— Смерть поступает так, как велит природа. — Теперь даже горе не позволит мне притворяться, что это не так. — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не винила тебя за твою суть, — дрожащей рукой я поднимаю перевод и протягиваю его назад, к нему. — И теперь, похоже, я даже не могу винить тебя за проклятие, которое попросту невозможно разрушить.

Вейл подходит достаточно близко, чтобы взять пергамент. Он не вчитывается. Лишь мельком окидывает взглядом чернила и возвращает лист мне.

— Это ты позаботился о том, чтобы первое толкование было неверным? — Я забираю документ и аккуратно складываю его, прежде чем спрятать во внутренний карман плаща. — Чтобы целые поколения оставались в неведении? Чтобы Каэль спотыкался в поисках света, скрывая, что его нет?

— С моей стороны не требовалось никаких усилий, — он снова смотрит на могилу, затем медленно, почти неохотно, опускается на снег рядом со мной. — Король, который первым надел корону, был осторожным, властолюбивым… хитрым человеком. Именно он потребовал изменить перевод. Он хотел быть уверен, что любые упоминания о моей супруге исчезнут, и риск того, что кто-то из его потомков разрушит проклятие, уменьшится.

— Уменьшится? Да оно невозможно по самой своей сути. — Горло перехватывает, потому что, хотя я и так это знала, слова, произнесенные вслух, делают приговор окончательным. — Проклятие неразрушимо. Потому что ты не можешь любить. Ты никогда не сможешь полюбить… — судорожный вдох, — …меня.

Я стискиваю зубы.

Не знаю, почему я это сказала.

Ветер усиливается, бросая его черные кудри ему на лоб. Кожа на скулах бледнеет и истончается под лучами восходящей луны — иллюзия облика Вейла с каждой минутой осыпается все сильнее. Но он остается, глядя на горизонт, где низкие тучи меняют цвет с темно-пурпурного на ночной.

Я устремляю взгляд в ту же точку.

— Если бы ты мог снять проклятие, ты бы сделал это?

Вейл шевелится, упираясь сапогом в снег.

— Я не могу его снять.

— Я это понимаю. — Но впервые я хочу понять и его тоже. Я подтягиваю колени к груди, пытаясь сберечь те крохи тепла, что у меня остались. — Но ты бы хотел? Сломать корону? Вернуть струну сердца?

Мышца на его шее дергается.

— Нет.

Этот ответ леденит меня сильнее, чем зимняя стужа.

— Почему?

Рот Вейла сжимается, и на секунду мне кажется, что он не ответит. Затем он едва заметно кивает, и это одно из тех сдержанных движений, которые говорят о том, что даже он признает: он должен мне ответы.

— Я хожу по этой земле очень долго, Элара, — тихо говорит он. — Достаточно долго, чтобы видеть вещи, которым под силу поразить даже Смерть. Был человек, фермер, который любил свою жену с силой, граничащей с поклонением, — он делает вдох. — А потом он застал ее в постели со своим братом.

Я смотрю на него искоса, наблюдая, как его лицо бледнеет, покрывается пятнами, медленно обнажает кости под кожей.

— Что он сделал?

— Он задушил его. — Челюсть Вейла двигается, и в первых чистых лучах луны проглядывает оскал зубов. — Чувство вины свело его с ума. Я смотрел, как он спивается, а потом… я смотрел, как он избивает ту самую женщину, которую, по его словам, боготворил.

Я просто киваю, хотя бы потому, что эта история меня не шокирует. Я хоронила последствия подобных драм — женщин, чьи синяки расцветали под хлопковой тканью, как темные цветы.

— Была еще одна женщина, — продолжает он. — Муж бросил ее, оставив с двумя новорожденными младенцами. Она любила его так сильно, что не могла дышать без него, — его голос ломается, теплота интонации Вейла медленно сменяется гулким скрежетом Смерти. — В одно ненастное весеннее утро я смотрел, как она баюкает их, по одному на каждой руке, и идет под дождем к реке, вздувшейся от талого снега. — Смерть качает головой, половина кудрей уже исчезла с его черепа. — Она заходила все глубже и глубже, плача и взывая к мужу, к своей любви… пока течение не затянуло их под воду и не принесло их души прямиком ко мне.

Ветер снова завывает.

Все тело прошивает дрожью, отдаваясь в короне, что впилась в голову. Снег тает на шерсти от нее, обдавая кожу сырым холодом, от которого зубы начинают стучать. Чем больше я слушаю, тем меньше его «бездушность» кажется трагической ошибкой.

Это выглядит как отказ. Защита.

— Когда я вел эти крошечные чистые души, мне пришло в голову, — тихо говорит Смерть, и его пальто сливается с тьмой, что расширяется и сходится складками, — что любовь приносит лишь утрату, горе и безумие, — он смотрит на свою руку, пальцы которой белеют костьми. Он не спешит скрывать это от меня, словно слишком истощен, чтобы бороться с правдой сегодня ночью. — Когда Имон погиб от королевского меча, я лишь мельком узнал эту агонию.

Воспоминание о лодочнике нависает надо мной, как еще одни похороны — сначала тихие, а затем обрушивающиеся всем весом. Это не мое горе, не совсем, но оно все равно поселяется внутри, пристраиваясь рядом с горем по Дарону, словно так и должно быть. И, возможно, так оно и есть.

— И все же этого хватило, чтобы я зарекся когда-либо снова чувствовать подобную боль. — Смерть наконец смотрит на меня. Его глаза темны, белки поглощены наступающей тенью пустых глазниц. — Я… я не хочу любить, Элара.

Кивнув, я перевожу взгляд на могилу Дарона. Вид заснеженного холмика заставляет меня вздрогнуть снова. Горе загоняет дрожь в самые кости. Да, я понимаю, что он имеет в виду. Но если бы мне дали шанс, вырвала бы я эту боль утраты из своей груди? Если бы это означало отказаться от любви к Дарону?

Этот вопрос вызывает в голове его голос из глубин могилы — эхо настолько четкое, что оно почти заглушает свист ветра. Дарон говорил, что скорбь — это просто любовь в траурном платье.

Он поворачивается ко мне — огромный, но почему-то не пугающий, просто мужчина, сидящий рядом со мной на снегу. И впервые я не воспринимаю его как что-то двойственное. Просто Смерть, и привычность этого проникает глубоко в костный мозг, позволяя позвоночнику расслабиться с долгим, содрогающимся выдохом.

С этим выдохом последние силы покидают меня. Я просто перестаю бороться с земным притяжением и заваливаюсь на бок, прижимаясь к его теплому плечу. Сильная дрожь все еще бьет меня, зубы выстукивают пустой ритм, а снег кружится густыми, ослепляющими хлопьями.

Смерть поднимает взгляд к бурлящему небу. С мучительной медлительностью он снова смотрит на меня и поднимает руку. Тяжелая тьма его плаща разворачивается вокруг, укрывая плечи и отсекая ветер. Он прижимает меня к себе рукой, крепко обхватывая за талию. Затем тянет еще ближе.

И перемещает меня с замерзшей земли к себе на колени, вплотную к плотному жару своей груди. Звук его долгого выдоха срывается с губ.

— Лучше?

— Да.

Я, не задумываясь, утыкаюсь лицом в изгиб его плеча, подтягивая колени, чтобы стать совсем маленькой в его крепких объятиях. Давящее пространство горя в груди начинает смещаться, вытесняемое томным теплом. Чувством, пугающе похожим на то, что я испытала однажды в башне…

Моя рука сама собой поднимается, пальцы цепляются за складки ткани на его груди. Это ощущение тяжести кажется странно… утешительным.

— Ты утащил его душу в темную бездну?

Смерть смотрит на меня сверху вниз, темная бровь хмурится у самого края глазницы.

— О чем ты?

— Дарона. — Имя брата тонет в беззвучном всхлипе. — Ты утащил его в темную бездну, как обещал сделать со мной?