— Это даст… максимум семь минут, — бормочет Вайгир. — Если не догадаются, что фальшивка.
— Тогда надо сработать быстро! — решительно говорит Рэйн и заносит руку над пультом.
В этот момент я вскакиваю и на не занятой консоли набираю сообщение:
«Хватит!»
Адмиралы замирают и смотрят на меня круглыми удивленными глазами.
Пишу новое.
«Не надо. Я пойду сама».
— Малышка… — Люк тоже встает, делает шаг ко мне. Я снова поворачиваюсь к консоли и печатаю.
«Если вас уничтожат, кто меня спасёт? Пока я буду там, найдите способ меня вытащить».
Тяжёлая пауза. И — Рэйн кивает. Люк отворачивается, сжимая кулаки.
— Квантор Ро, мы открываем шлюз, — бросает Рэйн в микрофон. — Ждите особый рапорт за неправомочные действия!
Рэйн и Люк молча проводают меня к шлюзу. Он с шипением открывается, и солнечный свет, отражающийся от взлетно-посадочной площадки, рябит в глазах. Корабль окружен вооруженными людьми и даже тяжелой техникой.
Мы не говорим. Люк и Рэйн стоят рядом. Я чувствую их напряжение не через взгляд или движения — через связь. Теперь я понимаю, о какой связи говорил однажды Люк. Как тлеющее, но что-то живое, идущее изнутри. Их боль разливается в моей груди, точно это моё собственное сердце сжимается.
— Прости, малышка, — глухо говорит Люк, кладя руку мне на спину. — Мы не смогли…
Я не поворачиваюсь к нему. И не виню их. Они боролись. Я это знаю. До последнего. И проиграли.
Рэйн нажимает на панель. Трап опускается. Я делаю шаг вперёд
Из полукруга военных выходят несколько человек в чёрной броне и приближаются. Шлемы закрыты.
— Цель идентифицирована. Захват, — коротко бросает один из них.
— Эй! Полегче! — рычит Люк, но в его голосе больше бессилия, чем угрозы.
Его, гнара, заставляют смотреть, как забирают его женщину. А он ничего не может сделать.
Внутри все разрывается от ощущения их общего бессилия.
Солдаты подходят, выдергивают меня вперед, подальше от адмиралов, разворачивают, грубо заламывают руки. Наручники защелкиваются на запястьях. Щелчок металла — и я уже их пленница. Сопротивляться бессмысленно.
— Не трогайте её так! — взрывается Рэйн, но спецназовцы лишь игнорируют. — Ваше дело — конвой, не допросы!
Солдаты толкают меня вперёд. Стараюсь не споткнуться. Люк и Рэйн идут позади, ближе их не подпускают. Один из бойцов в броне преграждает им дорогу, другой ведёт меня к гравимобилю.
Он чёрный, матовый. С решётками на окнах. Я даже не удивляюсь. Конечно. Они считают меня угрозой.
Я поворачиваюсь на полшага — на одно дыхание — и ловлю взгляд Люка. Его кулаки сжаты так, что кожа натянулась как тонкая мембрана. У Рэйна — пустота в глазах. Но под ней — боль. Боль, от которой хочется выть.
Меня сажают внутрь. За мной опускается дверь. Раздается звук блокировки замка. Вокруг серо и пусто. Я сжимаю руки в кулаки. Наручники врезаются в кожу.
Когда гравимобиль отрывается от платформы, я чувствую лёгкий толчок. И в этот момент — пронзающее чувство.
Ярость. Люка. Как огонь. Он метёт всё внутри себя.
Боль. Рэйна. Холодная, вязкая. Будто он теряет часть себя. Нет, не будто — он её теряет.
Я их чувствую. Даже сейчас. Несмотря на расстояние. Связь продолжает работать. Мы одно целое, которое сейчас рвется на неравные части, причиняя общему страдания.
Снаружи мир проносится пятнами. Я не вижу, что внизу. Только свет, тень, серость и сталь. Машину чуть трясет, вибрация отдается в позвоночнике. Пахнет новеньким нанотроксом сиденья и машинным маслом.
Наваливается черная тоска. Так, наверное, чувствуют себя заключённые, когда их везут на казнь. Не потому, что виновны. А потому, что система уже всё решила
Гравимобиль летит быстро, будто спешит доставить меня к месту, пока я не испарилась. Мне очень страшно. Что будет дальше? Что мне инкриминируют? Как оправдываться? Я даже говорить не могу! Как уговорить следователей дать мне принадлежности для письма или планшет?
Мы подлетаем к мрачному зданию — без окон, с угловатыми контурами. Оно не похоже на суд. Это не место для правды. Это место для решений.
Посадка происходит быстрее, чем я ожидала. Удар рамы о платформу. Глухой, тяжёлый звук.
Меня выводят. В лицо бьёт ветер. Вкус пыли налипает на губы. Я спускаюсь по трапу вниз. Меня ведут внутрь.
И в каждой своей клетке я чувствую: если я не выберусь отсюда — уже не выберусь никогда. Это последняя точка назначения.
45. Шивон
Меня ведут по стерильным коридорам. Четверо гнаров в тяжёлой броне, с оглушителями на поясе. Как будто я — не женщина, а смертельно опасный боевой вирус. Они не касаются меня, но я чувствую их тяжёлое, липкое дыхание в спину. Идут плотно. Замыкают, как ловчая сеть. В мою сторну — ни одного взгляда, ни слова, ни капли уважения. Я — не человек. Я объект. Груз.
Внутри только одна мысль, бьющая пульсом в висках: Рэйн… Люк…
Что с ними? Они тоже в изоляции? Их разоружили? Арестовали, как меня? Или отпустили с миром, как будто и не было той боли, с которой они отдавали меня в руки службы безопасности Сеорина?
Я чувствовала, как они ломаются внутри. Это было физически ощутимо — как будто связь затрещала от натяжения. Сначала — ярость. Потом — бессилие. Потом… глухая тишина. От этого мне хуже, чем от наручников. Хуже, чем от холода камеры, в которую меня заводят.
Камера — темный каменный мешок. Света нет, как и окон. Всё до отвращения холодное. Как в животе у трупа. В углу — я нашла на ощупь крошечный встроенный санузел. Лежанка — тонкий синтетический матрас прямо на ледяном полу. Ни подушки, ни одеяла. Ни стула. Ни черта.
Ничего, что дало бы мне хоть какую-то власть над реальностью.
Я опускаюсь на край лежанки. Холод от поверхности пробирает сквозь тонкие брюки. Наручники сняли, но свободы от этого не прибавилось. Ни голоса. Ни возможности писать.
Я не просто арестована. Я стерта.
И что самое странное — меня никто не допрашивает. Ни вопросов. Ни протоколов. Ни угроз. Я просто жду. Как будто всё уже решено. Как будто суд — это формальность.
Время я не отслеживаю. Только сижу и смотрю в одну точку. Не знаю, сколько проходит до момента, когда в камере зажигается тусклый свет и дверь вдруг отщёлкивается. Не шипит. Не гремит. Просто щёлк — и внутрь входит высокий гнар.
На нем серый дорогой костюм. Лакированные ботинки. Идеальная осанка, как у офицера, не забывшего свою военную школу. Волосы — убраны в толстую светлую косу. Не белую, как у Люка, а цвета пепельного золота. Идеально уложена, ни одного выбившегося волоска.
Глаза светло-серые. Но ледяные. Абсолютно лишённые эмоций. Холод живого хищника.
Он входит один. Только на мгновение вместе с ним заскакивает щуплый охранник в черном и ставит ему стул. Гнар медленно присаживается и вынимает из кармана небольшой предмет, вроде брелока для гравимобиля. Нажимает на него, и на корпусе загорается красный огонек. Похоже, искусственные помехи, защита от прослушек.
Здесь только я и он. В полной изоляции. И судя по его размеру, если он захочет меня прикончить, я ему ничего не сделаю.
Мужчина смотрит на меня как на раздражающий сбой в работе. Как на задачу, которую надо устранить.
— Ты, конечно, могла бы дожить до конца своих дней, Шивон, — говорит он тихо, ровно. Будто читает лекцию. — Где-нибудь на задворках Вселенной. Работать в лаборатории. Делать свои игрушки. Забавлять третьесортных научных деятелей.
Я не двигаюсь. Лицо — маска. Но внутри всё горит. А ледяная рассчетливость в его глазах холодит кровь.
— Забавно, что некоторые беглецы думают, что у них ещё есть выбор, — продолжает он, плавно сцепляя руки на груди. Пауза. Он не повышает голос, даже не меняет интонации.
— Не бойся, это не допрос, — в его голосе появляется опасная доброта. — Я не стану использовать против тебя ничего, чтобы ты тут ни сказала.
Я молчу и даже не пытаюсь показать, что не могу говорить. Ему не нужны мои слова. По правде сказать, я вообще теряюсь в догадках, что может быть нужно человеку такого полета. Он явно из высокопоставленных членов общества.
