Охотясь на злодея (ЛП) - Кент Рина

Он прищуривается, глядя на меня, а затем переводит взгляд на мою сестру.

— Алина, иди к матери.

Она крепче сжимает мои пальцы.

— Но я хочу остать…

— Все в порядке, — я улыбаюсь той самой улыбкой, которую использую всегда, когда она думает, что папа причинит мне боль.

Неважно, как сильно я пытаюсь оградить ее от этого, она чрезвычайно умна и точно знает, кто стоит за каждыми новыми синяками на моем теле, даже когда я говорю, что упал или просто подрался.

Ее пальцы задерживаются на несколько секунд, прежде чем она отпускает меня и неохотно покидает палату.

Когда дверь за ней закрывается, я напрягаюсь. Не удивлюсь, если этот мудак ударит меня, даже когда я лежу на больничной койке с дырой в боку.

Время наедине с отцом кажется смертельным поединком, который я заведомо проиграю. Нет никакого удовлетворения, никакого кайфа, никакого знакомого хруста ломающихся костей под моим кулаком или металлического привкуса крови.

Мои мышцы туго скручиваются, мозг переключается в режим выживания.

Раньше я задавался вопросом, почему отец так сильно меня презирает – почему он всегда смотрит на меня так, словно я не более чем заноза в его заднице.

Всегда недостаточно умен, недостаточно силен, недостаточно хорош.

Просто недостаточно.

Забудьте о любви. Не думаю, что я ему хотя бы как-то нравлюсь.

Единственное проявление отцовской любви я получал от моего деда по материнской линии во время летних каникул в его огромном поместье на Северном Кавказе. Он научил меня ездить верхом, стрелять, гоняться за ветром так, словно завтрашнего дня не существует.

Но он слишком рано умер, а меня выкинули в жестокую реальность, в которой отец обменял бы меня не раздумывая, будь у него такая возможность.

— Как я сюда попал? — спрашиваю я, и мой голос теряет свою насмешливую нотку, потому что не думаю, что того обезбола, которым меня накачали, достаточно, а рана в боку все еще адски болит. Вдобавок ко всему, сейчас я не совсем горю желанием становиться боксерской грушей своего дорогого папачки.

Он стоит во весь рост, руки в карманах, выражение лица торжественное, возрастные морщины вокруг рта кажутся более глубокими. Ярослав всегда выглядел и казался стеной, которую мне никогда не пробить.

Крепостью, в которую никому никогда не разрешалось входить – даже его семье.

— Куда более важный вопрос – как, черт возьми, это произошло? Мало того, что ты запорол любые свои результаты в лагере, так ты еще и в это влез?

— Извини, не знал, что это нападение я мог сам как-то избежать, иначе обязательно сделал все возможное.

Он шагает ко мне, и я поднимаю обе руки в жесте капитуляции.

— Подожди… блять… не знаю. Думаю, это сделала какая-то другая фракция…

— Есть ли у этой другой фракции базы в самом сердце нью-йоркской Братвы?

— Нью-йоркской Братвы?

— Да. Мои источники утверждают, что за всем стоят они.

Мои глаза расширяются, даже несмотря на то, что боль пульсирует в боку, а пот струится по лбу.

— Быть не может… — я давлюсь кашлем, со скрежетом издавая стон, когда острая боль вонзается глубже в мой бок. — Зачем им убивать их же… наследника?

— Ну они же его не убили, верно? Это в тебя, идиота, в итоге выстрелили.

Мои губы приоткрываются, сухие и потрескавшиеся, но я все равно качаю головой.

Это абсолютно бессмысленно.

Каким бы умным ни был Вон, он ни за что не смог бы предугадать, что я приму за него пулю.

— Если бы он хотел моей смерти, он бы не стал оказывать мне первую помощь и фактически спасать мою жизнь, — хрипло отвечаю я, каждое слово дается мне с трудом, так как боль впивается все глубже.

Человек, подаривший мне жизнь, смотрит, как я мучаюсь, но даже не говорит медицинской бригаде дать мне еще обезболивающего.

Опять же, не впервой.

Пока я не нахожусь на грани смерти, ему плевать, насколько сильно я страдаю.

В крайнем случае, он использует это как форму наказания – от имени своих кулаков.

— И ты поверил в эту чушь? — он смотрит на меня свысока. — Боже, какой же ты глупец, Юлиан. Всегда начинаешь доверять людям лишь потому, что они на пару минут проявили к тебе каплю доброты. Вон бросил тебя и оставил гнить на той горе. Если бы наши люди не прочесали каждый сантиметр той скалы, чтобы найти тебя, ты бы уже был мертв.

В ушах звенит, когда я так сильно впиваюсь обеими руками в простыню, что чуть не вырываю капельницу из запястья.

Нет.

Он врет.

Ярослав врет…

— И поскольку мы нашли доказательства того, что это все спланировал Кирилл, война между нашими фракциями началась снова. Так что забудь о любых попытках с ним связаться.

— Подожди… — я кашляю, мой голос хриплый. — Кирилл не настолько глуп, чтобы отправлять своих прямых подчиненных нападать на меня. Поставь себя на его место. Ты бы поступил также?

— Даже если это не его рук дело, за этим стоят его люди, – что еще хуже, потому что это значит, что он плохо контролирует свою организацию. Но это и неважно. Нашему перемирию не суждено было состояться, даже если бы эта идиотская задумка с лагерем в итоге увенчалась успехом.

Он подходит ближе ко мне, и я тяжело дышу, когда его рука сжимает мой подбородок, запрокидывая голову так, что я вынужден смотреть ему в глаза.

— За это лето ты разочаровал меня на целую жизнь вперед, и я больше не потерплю подобного поведения. С этого момента ты будешь подчиняться и в совершенстве играть роль моего наследника, или я позабочусь о том, чтобы твою мать и сестру отправили туда, где ты их никогда не найдешь.

Папа отталкивает меня назад, моя голова ударяется о спинку кровати. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не издать стон боли. Он считает это слабостью, и, полагаю, часть меня не хочет казаться слабым – не перед ним.

Окинув меня последним свирепым взглядом, он направляется к двери.

Вот тебе и «Выздоравливай скорее, сынок».

Пока он выходит, входит мама, опуская голову, когда он смотрит на нее со злостью, бормоча проклятия о «бесполезном сыне и бесполезной матери».

Точно.

Он думает, это вина моей матери, что я такой «идиот».

— Dusha moya…

Моя душа.

Так меня называет только мама, своим самым мягким голосом.

Я морщусь, потому что истекаю кровью я, но выглядит все так, будто на грани смерти находится она. Она похожа на скелет, когда-то красивое лицо превратилось в обтянутые кожей кости и впалые щеки. Карие глаза, половину которых я унаследовал, осунулись и потухли. Засохшие дорожки слез испачкали ее кожу, а платье, висящее на ней, слишком велико для ее хрупкого тела.

Ее яркие каштановые волосы – всего лишь парик, имитирующий ее настоящие. Она снова потеряла все волосы во время последнего сеанса химиотерапии, вместе с бровями, которые теперь приходится рисовать. Она не позволяет мне или Але видеть ее в худшем состоянии, всегда наносит духи, чтобы скрыть тошнотворный запах антисептика. Но мы видели ее, когда она была слишком слаба, чтобы пошевелиться, слишком слаба, чтобы проснуться или поцеловать нас и пожелать доброго утра.

Я пытаюсь сесть, кряхтя от колющей боли, и она мягко толкает меня обратно и укрывает одеялом.

— Просто отдыхай.

— Я уже не ребенок, — я пытаюсь улыбнуться, но лишь зарабатываю очередной взрыв боли.

— Для меня ты всегда будешь ребенком, — она убирает влажные волосы с моего лица. — Никогда не забуду день, когда ты родился. Ты был таким крошечным, но у тебя были самые редкие, самые потрясающие глаза, и когда ты посмотрел на меня, сжимая мой палец в своем маленьком кулачке, думаю, я влюбилась с первого взгляда. Ты лучшее, что со мной случалось, Dusha moya. Ты же знаешь это, правда? Я так рада, что ты у меня есть.

— И я так рад, что у меня есть ты, Mama.

По крайней мере, один из моих родителей любит меня так безоговорочно, что это почти заставляет меня забыть о втором.

Почти.

Она колеблется, затем прочищает горло.