Терзаемый (ЛП) - Рудж К. М.

Когда свет исчезает с его лица, у меня в груди повисает тяжесть. Прежде чем его глаза полностью закрылись, прежде чем реальность этого момента полностью обрушилась на меня, я прошептала обещание.

Я присмотрю за мамой.

Папа всегда был сильным, тем, кто построил наш дом и прогнал монстров из-под моей кровати. Он был тем, кто заботился о нас, защищал, согревал и любил. Но теперь его нет.

Окончательность этого резонировала глубоко во мне, леденящее душу понимание того, что он никогда не вернётся.

Мой защитник, мой герой ушёл. И теперь настала моя очередь попытаться заполнить эту пустоту, быть сильной ради мамы, даже если я не знаю как.

Через несколько дней после смерти папы я отправилась на детскую площадку, чтобы побыть одной. Качели, обычно отдававшиеся эхом моих радостных криков, были пусты под пасмурным небом. Дом уже не кажется таким, как прежде.

Стоит тишина, глухая тишина, которая подчёркивает отсутствие его раскатистого смеха и нежный гул его присутствия. Воздух кажется удушливым.

Мама не перестаёт плакать, её рыдания — постоянный, душераздирающий саундтрек к нашей невыносимой новой реальности.

Некоторые из наших родственников приехали почтить память и помочь с организацией похорон. Но их присутствие, пусть и с благими намерениями, лишь усиливает ощущение ловушки.

Мне слишком тяжело находиться в доме. Каждая комната хранит воспоминание, его призрак витает в воздухе. Всё в полном беспорядке — эмоции, документы, стойкий запах его одеколона.

Мне нужно было сбежать, найти маленький уголок покоя, пусть даже ненадолго, под бдительным присмотром безмолвного игрового оборудования детской площадки.

Почему ты ушёл, папочка?

Сидя на качелях в одиночестве — как обычно, знакомый низкий голос нарушает тишину, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто это.

— Нужна компания? — спрашивает он, и его низкий рокочущий тембр, кажется, вибрирует сквозь деревянные доски старых качелей, когда он устраивается рядом со мной.

Ржавые цепи протестующе стонут под его весом, и этот скорбный звук отзывается болью в моём собственном сердце. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но моё зрение затуманено, мир плывёт за пеленой слёз, которые вот-вот готовы были пролиться.

— Что случилось, малышка? — он хмурится, его лоб озабоченно наморщен.

— Мой папа умер, — выдыхаю я, и слова, похожие на прерывистое рыдание, разрывают тишину дня.

Мир сжимается до размеров комка в моём горле. Векс ничего не говорит, не произносит никаких банальностей или пустых заверений, и между нами повисает тяжёлая тишина. Слышны лишь мои тихие всхлипы, прерываемые редким шмыганьем носа.

— Мне… очень жаль, Лили, — наконец произносит он, и в голосе слышится неподдельная печаль, заставляющая меня повернуться к нему лицом.

Выражение его лица нежное, черты смягчаются сочувствием.

— Всё будет хорошо, — утешает Векс меня. Он нежно кладёт руку мне на плечо, тепло его прикосновения проникает сквозь тонкую ткань моего платья.

Его серебристые глаза, обычно искрящиеся озорством, сейчас наполнены глубокой мягкостью, и он смотрит на меня с непоколебимой добротой. Я всегда находила его глаза такими завораживающими, словно смотрю в глубины чистого, залитого лунным светом озера, и даже сейчас, сквозь слёзы, в них чувствуется странное утешение.

Он медленно наклоняется, нежно целует меня в лоб и встаёт с качелей. Я не смотрю на него, когда он исчезает из виду, слишком погружённая в мысли о том, что мы будем делать без папы. Он был единственным, кто заботился о нас. Он был лучшим отцом на свете, а теперь… его больше нет.

С моих губ срывается вздох, когда передо мной на землю приземляется гигантский чёрный ворон.

— Ого… Векс, смотри! — восклицаю я, оборачиваясь туда, где, как я думала, он должен был быть, но его уже нет.

— Векс?

Я оглядываюсь, осматриваю игровую площадку, и мне кажется, что он ушёл… снова. Почему все меня покидают? Я знаю, что не разговаривала с Вексом, но я не хотела, чтобы он уходил. Ему не нужно было ничего говорить. Его присутствия здесь было бы достаточно.

Я оглядываюсь на ворона и замечаю, что он смотрит на меня, наклонив голову, а затем внезапно взлетает и улетает вдаль.

Всё стихает. В воздухе не слышно даже дуновения ветерка. Все звуки, издаваемые щебечущими птицами, тоже смолкли. Я встаю с качелей и обхватываю себя руками, оглядывая площадку.

И вот я здесь, совсем одна — снова.

Сидя на прохладной, влажной от росы земле, я закидываю ногу на ногу и чувствую, как травинки щекочут кончики моих пальцев. Прошло две долгих недели после папиных похорон. В воздухе витает аромат свежевскопанной земли, и я умоляла маму привезти меня сюда сегодня. Я хотела увидеть его недавно установленное надгробие. Я не отрываю взгляда от слов, выгравированных на камне, мои пальцы водят по гладкой поверхности.

Уильям Беннетт

любящий муж, брат и отец

Эти слова прекрасно описывают, кем он был. Он был самым жизнерадостным и любящим человеком, которого вы когда-либо встречали. Всегда готовый протянуть руку помощи, всегда готовый скрасить чей-то день. Вид его имени, высеченного на камне, наполняет моё сердце одновременно смесью грусти и гордости.

Я на мгновение закрываю глаза, позволяя звукам щебечущих птиц и шелеста листьев наполнить мои уши. Воспоминания о папе переполняют мой разум. Он был таким отцом, о котором мечтали бы другие дети.

Он никогда не повышал на меня голоса, никогда не поднимал на меня руку. Его терпение было безграничным, когда он слушал мой детский лепет, как будто это были самые важные слова, которые он когда-либо слышал.

Глубоко вдыхаю запах земли, исходящий от травы подо мной.

Папа всегда говорил, что в том, чтобы отличаться от других, есть что-то особенное. Мама, с другой стороны, всегда переживала и водила меня по бесчисленным врачам в поисках ответов.

Но папа научил меня ценить свою уникальность.

— Люди боятся того, чего не понимают, тыковка. Никогда не меняйся, просто чтобы соответствовать им, — говорил он. — Стой прямо и гордись своей индивидуальностью.

Ласковое прикосновение к моей голове возвращает меня в настоящее. Нежные мамины пальцы перебирают мои волосы.

— Ты готова идти, родная? — спрашивает она, и в её голосе смешиваются грусть и нежность.

— Ещё пару минут, пожалуйста?

Она слегка улыбается мне, поворачивается и медленно направляется к машине.

Когда я снова поворачиваюсь к надгробию, у меня перехватывает дыхание. На его вершине сидит чёрный ворон, чёрные перья блестят на солнце.

Кар!

Пронзительный звук пугает меня, заставляя вскочить на ноги, но я не могу оторвать глаз от птицы.

— Ты… ты тот самый ворон с детской площадки? — спрашиваю я, почти ожидая, что он ответит. Ворон наклоняет голову, его глаза-бусинки встречаются с моими. Я медленно поднимаю руку, сердце бешено колотится в груди.

Пожалуйста, не клюнь меня.

Дрожащими пальцами осторожно расчёсываю мягкие пёрышки на его голове, и улыбка расплывается по моему лицу.

Кар!

Вздрогнув, я быстро отдёргиваю руку, и ворон взлетает. Задрав голову, я смотрю, как он улетает, становясь всего лишь пятнышком в бескрайнем небе.

18 лет

Клянусь Богом, если Трейси ещё раз запустит мне в голову бумажкой, я сброшу её со стула и размозжу ей череп ногой. Мы же почти взрослые люди, а она до сих пор ведёт себя как чёртов ребёнок.

Надоедливая мелкая сучка.

До выпуска осталось всего три недели, и сказать, что я не могу дождаться, — ничего не сказать.

Достаточно того, что мы учились в одном классе с семи лет, а теперь я встречаюсь с её братом, ну, возможно, не официально встречаюсь.