Не надо, — говорю я себе. — Не лезь туда.
Слишком поздно. Я лезу туда уже несколько недель.
— Так, лук в кастрюлю для соуса.
Я объясняю ему, что делать дальше: обжарить филе, чтобы получилась идеальная корочка, приготовить соус из красного вина, почистить и отварить картофель до мягкости. Крю следует инструкциям с военной точностью, задает уточняющие вопросы и делает мысленные пометки.
— А у тебя и правда неплохо получается, — говорю я ему.
— Я хорошо следую протоколам.
Он почти улыбается. Почти.
Пока картошка варится, мы переходим к фокачче. Потому что какой же изысканный ужин со стейком без теплого хлеба, чтобы макать его в соус?
— Тебе нужно его вымесить, — объясняю я, вываливая липкое тесто на присыпанную мукой столешницу. — Размять клейковину. Чтобы тесто стало гладким и эластичным.
— Покажи.
Я показываю: ребром ладони толкаю вперед, складываю, поворачиваю, повторяю. Ритм медитативный, знакомый. Я пеку хлеб с шести лет, стоя на табуретке на кухне у бабушки.
— Твоя очередь.
Крю подходит к тесту так, словно оно может на него напасть. Он давит слишком сильно, и оно прилипает к его ладони.
— Нежнее, — говорю я. — Это не подозреваемый. Тебе не нужно его заламывать.
— Это сложнее, чем кажется. — Его губы кривятся в ироничной усмешке.
— Иди сюда.
Я становлюсь позади него, обхватываю его руками и кладу свои ладони поверх его.
— Вот так. Чувствуешь ритм?
Он замирает.
Я прижимаюсь к его спине, мои руки движутся вместе с его руками, направляя каждое движение. Я чувствую напряжение в его плечах, слышу, как его дыхание становится прерывистым.
— Эмми. — Его голос звучит хрипло.
— Просто почувствуй, — шепчу я. — Надавил, сложил, повернул. Надавил, сложил, повернул.
Мы месим тесто вместе, мое тело движется в такт с его, и это…
Это слишком.
— Кажется, я понял, — говорит Крю через минуту, и я быстро отстраняюсь с пылающим лицом.
— Точно. Да. Хорошо. Ты понял.
Мы не смотрим друг на друга.
Фокачча отправляется в миску подниматься. Филе обжарено и отдыхает, картофельное пюре томится на дальней конфорке. Я начинаю отделять белки от желтков для суфле, остро ощущая, как Крю перемещается по кухне за моей спиной, убирает, расставляет все по местам, стараясь помочь, и от этого у меня щемит сердце.
— Можно тебя кое о чем спросить? — произносит он.
— Конечно.
— Почему кулинария?
Я останавливаюсь с шоколадом в руке.
— Что ты имеешь в виду?
— Почему именно это? Кулинарные книги, рецепты, вот это все. Почему именно готовка?
Это серьезный вопрос. Не пустая болтовня, не поверхностный интерес. Он действительно хочет знать.
— Моя бабушка, — отвечаю я, снова принимаясь за помешивание. — Она меня научила. Каждое воскресенье я приходила к ней, и мы готовили вместе – все, что ей в тот день хотелось. Что угодно. Тамале, тушеное мясо, домашнюю пасту. Она говорила, что еда – это способ показать людям, что ты их любишь.
— Отсюда и идея для книги. Готовить для своего человека.
— Да. — Я улыбаюсь воспоминаниям. — Она часто говорила, что сказать «я люблю тебя» может каждый, но далеко не каждый сможет приготовить тебе еду со вкусом дома. Еда – это любовь, которую можно подержать в руках.
Крю на мгновение замолкает.
— Звучит так, будто она была чудесной.
— Так и было. Она умерла несколько лет назад. Рак. — Я смаргиваю неожиданно подступившие слезы. — Прости. Не знаю, почему я…
— Не извиняйся.
— Я просто иногда по ней скучаю. Особенно когда готовлю. Такое чувство, будто она все еще здесь, понимаешь? Будто я продолжаю делать что-то важное.
Он подходит ближе. Не прикасается, но стоит рядом. Просто присутствует.
— А как насчет тебя? — спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему. — В чем твоя страсть? Что ты любишь?
Кажется, этот вопрос застает его врасплох.
— Я не… не уверен, что у меня есть страсть.
— У каждого есть какая-то страсть.
— У меня есть режим. Инструкции. Это не то же самое, что любить что-то.
— А что было раньше? Кем ты хотел стать в детстве?
Снова пауза. В этот раз длиннее.
— У меня не было возможности об этом думать, — наконец произносит он. — Когда тебя перебрасывают из одной приемной семьи в другую, ты не мечтаешь о будущем. Ты просто пытаешься пережить настоящее.
Мое сердце немного сжимается.
— Крю…
— Все нормально. Это было давно. — Он берет кухонное полотенце и складывает его с излишней аккуратностью. — Думаю, именно поэтому мне так нравится порядок. Когда вокруг царит хаос, ты сам создаешь порядок. Обеспечиваешь себе безопасность.
— В этом есть смысл.
— А еще это значит…
Он замолкает и качает головой.
— Что это значит?
— Что со мной сложно. Общаться. Быть рядом. — Он откладывает полотенце. — Я знаю, что со мной непросто, Эмми. Я знаю, что мой характер – это испытание. Эти проверки замков, подсчеты, эта потребность, чтобы все было строго на своих местах. Большинство людей не могут с этим справиться.
— С тобой не так уж и тяжело. Ты просто… требовательный. Нет ничего плохого в том, чтобы точно знать, что тебе нужно.
— Большинство людей с этим бы поспорили.
— Большинство людей – идиоты.
Это вызывает у него смех – настоящий, искренний и теплый. Мне хочется сохранить этот звук в памяти.
— Пойдем. — Я достаю из холодильника две бутылки пива – дорогого крафтового, которое купила на прошлой неделе, – и протягиваю одну ему. — Ужин будет готов только через час. Пойдем посидим.
———
Мы устраиваемся на диване лицом друг к другу, за окном мерцают огни ночного города. Мерфи вклинивается между нами, урча, словно маленький трактор.
— Ладно, — говорю я, поджимая под себя ноги. — Давай сыграем в игру.
— В какую еще игру?
— В вопросы. Мы будем по очереди о чем-нибудь спрашивать. Отвечать нужно честно.
Крю прищуривается.
— Похоже на допрос.
— Это не допрос. Это возможность узнать друг друга. Мы живем вместе уже несколько недель, а я до сих пор так много о тебе не знаю.
— Ты знаешь предостаточно.
— Я знаю, что ты проверяешь замки по четыре раза, что ты любишь яичницу-болтунью и что в глубине души питаешь слабость к Мерфи, хоть и притворяешься, что он тебя раздражает. Я не знаю главного.
— Это и есть главное.
— Я о сокровенном, Крю. Давай. Я начну. — Я делаю глоток пива, раздумывая. — Какое твое самое счастливое воспоминание?
Он долго молчит. Я уже собираюсь сказать, что он может пропустить вопрос, когда он наконец заговаривает.
— Выпускной в тренировочном лагере.
— Правда?
— Это был первый раз, когда я довел дело до конца. Первый раз, когда я стал частью чего-то большего, чем я сам. Я чувствовал такую гордость за себя. — Он ковыряет этикетку на бутылке. — Мой сержант-инструктор пожал мне руку и сказал, что гордится мной. До этого мне никто такого не говорил.
От этой картины у меня разрывается сердце: восемнадцатилетний Крю, совсем один в этом мире, отчаянно хочет, чтобы кто-то им гордился, чтобы кто-то признал, как упорно он трудился, чтобы добиться этого.
— Моя очередь, — тихо произношу я.
— Чего ты боишься больше всего?
Я не ожидала, что он так быстро перейдет к серьезным темам.
— Эм. Одиночества, наверное. Остаться одной, когда не для кого готовить, не о ком заботиться. Вся моя семья так привязана друг к другу, мы так близки, и от мысли, что у меня этого не будет… — Я замолкаю и делаю глубокий вдох. — Твой черед. О чем ты никогда никому не рассказывал?
Крю делает большой глоток пива.
— Иногда я разговариваю с Мерфи, когда тебя нет дома. Веду полноценные беседы. Рассказываю ему о своем дне.
Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.
— Это очаровательно.
— Это жалко.
— Это очаровательно. А Мерфи – отличный слушатель.
