Охотясь на злодея (ЛП) - Кент Рина

Он входит внутрь, одетый в черные шорты и серую футболку, которая облегает его рельефные мышцы, его бицепсы напрягаются, когда он прислоняется к стене рядом с дверью и скрещивает руки на груди.

Вон выглядит сногсшибательно даже в домашней одежде и с влажными волосами, обрамляющими его лоб. Все дело в том, как он держится – всегда со сдержанной элегантностью, окутанной контролем; его выражение лица холодное, скрытое за маской, которую он так умело носит.

— Где я? — спрашиваю я голосом более хриплым, чем обычно. — На каком-то острове? Как ты меня сюда притащил?

— Раз уж ты очнулся, — говорит он своим обычным скучающим, спокойным тоном, игнорируя все мои вопросы. — Проваливай.

Я указываю на часы на тумбочке.

— Сейчас два часа ночи. Ты же не думаешь, что я всерьез возьму и просто уйду.

— Еще как думаю. Служба вызова такси работает двадцать четыре часа в сутки.

— Ты такой бессердечный. Я чуть не умер, а ты только и думаешь, как поскорее избавиться от меня?

— Не моя вина, что ты бросился со скалы, Юлиан, — его голос становится ниже, – более грубым и резким, каждое его слово получается тяжелым, словно он хочет задушить меня.

— В какой-то степени твоя.

— Прости?

— Я должен был хоть как-то проявить себя перед тобой. Тебя довольно сложно впечатлить.

Его верхняя губа приподнимается почти в оскале, прежде чем он шумно вдыхает и выдыхает, останавливается, а затем сглаживает выражение своего лица.

— Ты бросился со скалы, потому что меня… сложно впечатлить?

— Ага. Хотел проверить, дашь ли ты мне шанс, и я, между прочим, выиграл.

— Выиграл?

— Да, я не умер.

— Потому что я тебя спас.

— Все равно не умер. Неважно как я остался жив, важен только результат.

— Твоя… твоя жизнь так мало для тебя значит? Почему тебе все равно, жив ты или мертв? — он делает длинный и напряженный выдох. — Хотя нет, знаешь, не отвечай. Забудь об этом и просто уходи.

Он направляется к двери, но я вскакиваю с кровати. Моя нога путается в одеяле, и я теряю равновесие, но удерживаюсь на ногах, затем подбегаю к нему и хватаю его за запястье как раз в тот момент, когда он собирается уйти.

Потому что к черту это все. Я не позволю ему вот так уйти.

Не сейчас.

И вообще никогда.

Но давайте не будем думать об этой части, потому что мысль о долгом пребывании в неизвестности как бы замыкает мой мозг.

Я притягиваю Вона к себе. Сначала он сопротивляется, но мне удается впечатать его в стену, в основном благодаря тому, что в тот момент, когда его взгляд скользит по мне, он отворачивает голову и перестает вырываться.

Резкие мышцы на его челюсти напрягаются, а рука сжимается в кулак.

— Оденься. Я попросил персонал отеля положить чистую одежду в шкаф, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Именно тогда я понимаю, что он проиграл эту битву, потому что увидел меня во всей моей голой красе.

Что-то внутри меня обрывается.

Может, это напряжение, которое уже можно разрезать ножом. Или моя постоянная иррациональная потребность в этом ублюдке.

Или тот факт, что он снова уйдет, а я останусь разбираться с последствиями своей одержимости.

Как обычно.

Так что я крепче сжимаю его запястье, наклоняясь ближе, мой рот находится всего в паре мучительных вздохов от его челюсти. Он заметно напрягается, его мозг, вероятно, говорит ему бежать, но будь я проклят, если позволю ему выскользнуть из моих пальцев.

Я никогда не мог до конца понять Вона. Но сегодня этого не случится.

Сегодня я возьму то, что хочу.

Мой голос становится тише, когда я говорю прямо у его челюсти:

— Разве нет ты раздел меня?

— Потому что твоя одежда до нитки промокла, — говорит он твердым голосом, в котором слышится нотка неуверенности.

— Хм. Поверю тебе на слово. Кроме того, — я еще больше понижаю свой голос, облизывая губы. — Можешь снова на меня поглазеть. Я не против. Если только… — я замолкаю, отвлекаясь на подергивание его кадыка, когда он тяжело сглатывает. — Ты не можешь передо мной устоять?

Он резко поворачивается ко мне, к сожалению, поджав губы, потому что теперь наши рты так близко, что если бы он просто немного его приоткрыл, я бы…

— Вот, я смотрю на тебя, и что дальше? — говорит он спокойно, изо всех сил стараясь звучать скучающе, но напряжение, скрытое за его словами, выдает его.

Я наклоняюсь вперед, но он хлопает ладонью мне по губам.

— Только посмей, блять, Юлиан.

Я беру его вторую руку и медленно веду ее вверх по бедру. Мой член оживает, устраивая чертовы овации и возбуждаясь от одной лишь возможной перспективы прикоснуться к Вону.

Выброс эндорфинов попадает в кровь, моя кожа горит, а сердце бьется так громко, что, кажется, у меня сейчас случится приступ.

Иисус, блять, Христос.

Одно только его прикосновение доставляет мне такое удовольствие, которого я никогда раньше не испытывал.

И я жажду этого.

Его.

Хочу как можно больше.

Так что я направляю его руку выше, – ближе туда, где мой член буквально готов выпрыгнуть из кожи в ожидании его прикосновений.

Все это время я не свожу глаз с Вона. Он убирает ладонь с моего рта, его прикрытые веками глаза цвета леса фокусируются на его руке, лежащей на моем члене.

Я жду, что он начнет сопротивляться или попытается ее убрать.

Или того хуже – ударит, обложит меня трехэтажным матом или прикажет не прикасаться к нему, но он словно замер.

Нет, не замер.

Прикован.

Полностью поглощен недосягаемой концентрацией.

Его глаза темнеют, а ноздри раздуваются, когда я прижимаю его ладонь к своему члену. Наверное, он тоже это чувствует – как он пульсирует, словно вибрируя от того же напряжения, что накаляется в его теле, – потому что его зрачки расширяются, а рука вздрагивает.

Он словно ждет чего-то – чего именно, я не знаю, и мне, блять, наплевать, потому что я на седьмом небе от счастья, а сердце подскакивает к горлу от того, как бешено оно колотится.

— Бля-я-ять, — стону я, тяжело дыша. — Чувствуешь, какой я твердый из-за тебя, малыш?

Он тяжело сглатывает, сухожилия на его шее натягиваются, когда он грубо, безжалостно сжимает мой член. И, конечно, он становится еще тверже, потому что это же член.

По лицу Вона пробегает тень от моей реакции, его рука сжимается вокруг меня еще сильнее.

— Из-за меня? — его голос понижается, яростный взгляд пригвождает меня к месту. — Ты говоришь так всем, кто трогает твой член, Юлиан? М-м?

Я издаю стон, потому что, признаться честно, он очень сексуальный, когда превращается в комок злой раздражительности.

— Не знаю. Может быть.

— Может быть? — повторяет он тихим голосом.

Он крепко сжимает меня, боль вспыхивает в моем пульсирующем члене, когда его вторая рука смыкается вокруг моего горла. Одним движением он разворачивает меня, впечатывая в стену. Стол в углу вздрагивает, и ваза со звоном падает и разлетается по полу. Но Вон меня не отпускает. Скорее наоборот, он заполняет все пространство вокруг меня, а я вдыхаю его запах с каждым вдохом.

Твою ж мать.

Я хотел подразнить его, но не думал, что так лишь тычу в медведя палкой. Его глаза наполнены яростью, ноздри раздуваются, и он дрочит мне с такой восхитительной силой, что, кажется, я кончу уже прямо сейчас.

Такое ощущение, что ему и правда не нравится даже мысль обо мне с другими.

И поскольку я чертовски люблю его дразнить, я хватаю его за талию, моя рука скользит под его футболку и на бедро.

— Что такое? Тебе не нравится, что я трахаю всех, кого захочу?

— Закрой свой рот, — он сжимает головку моего члена, моя голова откидывается на стену, и я с трудом втягиваю воздух из-за его безжалостной хватки на моем горле.

Он потирает мой член вверх-вниз грубыми, длинными движениями, вызывая острую дрожь в позвоночнике. Вся моя кровь приливает туда, где его рука поглаживает мою краснеющую, налитую кровью кожу.