— Знаю.
— Они прямо за дверью.
— Знаю.
— Крю…
Я целую ее снова. На этот раз медленнее. Смакуя. Ее губы мягкие, со вкусом лимонада, который она пила за обедом, и я хочу остаться здесь навсегда.
— Эй, голубки! — доносится с веранды голос Фостера. — Сэйди сдает вам карты, независимо от того, здесь вы или нет!
Эмми роняет голову мне на грудь, смеясь.
— Я убью их обоих.
— Я помогу тебе спрятать тела.
— Договорились.
День тянется мучительно долго.
Мы идем гулять к ручью – все вчетвером, потому что, видимо, нам нельзя оставаться наедине больше тридцати секунд. Я нахожу поводы прикоснуться к Эмми: кладу руку ей на поясницу, когда мы пробираемся по каменистой тропе, поддерживаю за локоть, когда она спотыкается, смахиваю листок с ее волос.
Каждое прикосновение – это искра. Каждое прикосновение заставляет меня желать большего.
К тому времени, как мы возвращаемся в дом, я напряжен до предела.
— Пойду еще наколю дров, — заявляю я.
— Ты уже колол дрова сегодня утром, — замечает Фостер.
— Нам нужно еще.
— У нас хватит на неделю.
— Нам нужно еще.
Эмми ловит мой взгляд, когда я беру топор. То, как она смотрит на меня – наполовину с сочувствием, наполовину с жаром, – совсем не помогает.
Я колю дрова, пока не начинают ныть руки, а рубашка насквозь не пропитывается по́том. Но это ни черта не избавляет от напряжения, свернувшегося внутри.
Ужин проходит еще хуже.
Эмми готовит пасту – что-то с чесноком, помидорами и свежей зеленью, от чего по дому разносится просто невероятный аромат. Она двигается по кухне так, словно это ее место, и я не могу перестать за ней наблюдать. То, как она напевает под нос, помешивая соус. То, как пробует его с деревянной ложки. То, как она наклоняется, чтобы проверить что-то в духовке, и эти джинсы…
— Ты пялишься, — тихо говорит Фостер.
— Я в курсе.
— Это даже как-то жалко.
— Я в курсе и этого.
Он хлопает меня по плечу.
— Держись, приятель.
Мы едим за маленьким столом, сталкиваясь коленями и задевая друг друга локтями. Нога Эмми снова находит мою и больше не отодвигается. Я ем одной рукой, чтобы другую можно было положить на ее бедро, скрытое под столом.
Она ерзает на стуле. Прижимается ногой к моей ладони.
Я делаю очень большой глоток воды.
— Безумно вкусно, — говорит Сэйди. — Эм, ты превзошла саму себя.
— Спасибо. Нашло вдохновение.
Ее взгляд метнулся ко мне. Я снова едва не подавился.
Уборка после ужина – это испытание на выдержку.
Я мою посуду. Эмми вытирает. Каждый раз, когда она тянется мимо меня, чтобы убрать что-то на место, ее тело задевает мое. Каждый раз, когда я передаю ей тарелку, наши пальцы соприкасаются.
— Ты делаешь это специально, — бормочу я.
— Делаю что? — Сама невинность. Даже слишком.
— Сводишь меня с ума.
— Понятия не имею, о чем ты. — Она забирает у меня из рук кастрюлю, ее большой палец скользит по моим костяшкам. — Я просто вытираю посуду.
— Эмми.
— Крю.
Я бросаю взгляд через плечо. Фостер и Сэйди сидят на диване и спорят о том, какой фильм посмотреть. Если я сделаю это быстро…
Я разворачиваю Эмми и целую – быстро и крепко. Она тихо вскрикивает от неожиданности, а затем растворяется в поцелуе, вцепившись влажными руками в мою рубашку.
— Очень незаметно, — шепчет она, когда я отстраняюсь.
— Мне плевать на незаметность.
— Я так и поняла. — Она раскраснелась, дышит тяжело. — Как долго нам еще придется…
— Эй! — кричит Сэйди с дивана. — Мы тут подумали о ночной прогулке. Та тропа, о которой ты упоминал, которая огибает участок? Фостер хочет на нее посмотреть.
— Я хочу? — переспрашивает Фостер, а затем кряхтит, будто кто-то двинул ему локтем. — То есть… да. Хочу. Обожаю ночные прогулки. Очень по-походному.
Мы с Эмми переглядываемся.
— А вам двоим стоит остаться здесь, — продолжает Сэйди, в ее голосе сквозит наигранная невинность. — Кто-то должен следить за огнем. Охранять дом. Убедиться, что не заберутся медведи.
— Здесь нет медведей, — говорю я.
— Лучше перестраховаться. — Она уже на ногах, тащит за собой Фостера. — Нас не будет как минимум час. Развлекайтесь, детишки!
— Очень незаметно, — бормочу я, вторя словам Эмми.
— Не благодарите! — напевает Сэйди, вытаскивая Фостера за дверь.
В доме воцаряется тишина.
Мы с Эмми стоим так, она все еще держит в руке кухонное полотенце, и смотрим друг на друга.
— Ну вот, — говорит она.
— Ну вот.
— Мы одни.
— Одни.
Секунда тишины.
А затем мы бросаемся друг к другу.
Я подсаживаю ее на столешницу, она обвивает ногами мою талию и притягивает меня к себе. Поцелуй голодный, неистовый – все сдерживаемое за весь день желание наконец-то вырывается наружу. Ее руки путаются в моих волосах, дергают за пряди. Мои руки везде – на ее талии, на бедрах, скользят под край ее футболки, чтобы коснуться теплой кожи.
— Я думала об этом весь день, — выдыхает Эмми между поцелуями.
— Весь день?
— Весь месяц. — Она прикусывает мою нижнюю губу, и я стону. — Ты хоть представляешь, как тяжело было жить с тобой, хотеть тебя и притворяться, что я не…
Я снова целую ее просто для того, чтобы заставить замолчать. Просто потому, что могу.
Мы перемещаемся на диван, не разрывая контакта, сплетение конечностей и прерывистых вдохов. Я оказываюсь на спине, она сидит на мне верхом, ее волосы падают вокруг нас, как занавес. Она слегка покачивает бедрами, и мои руки мертвой хваткой сжимаются на ее ногах.
— Эмми…
— Это слишком?
— Скорее недостаточно. — Я притягиваю ее для очередного поцелуя. — Всегда будет недостаточно.
Ее рот приоткрывается под моим, и я пользуюсь этим сполна, пробуя ее на вкус, заново изучая каждый ее изгиб. Она издает звук – наполовину вздох, наполовину всхлип – и двигается на мне так, что мои мысли начинают путаться.
— Погоди. — Я отстраняюсь, тяжело дыша. — Не здесь.
— Что?
— Чердак. Там более… — Я бросаю взгляд на входную дверь. — Уединенно.
Она прослеживает за моим взглядом, затем ухмыляется.
— Веди.
Лестница на чердак не предназначена для двух людей, которым не терпится. Я поднимаюсь первым, она следует за мной, на полпути хватая меня за задницу.
— Эмми.
— Что? Она была прямо перед глазами.
Чердак крошечный – места хватает лишь на надувной матрас и лампу для чтения. Потолок так сильно скошен, что мне приходится пригнуться. Не сказать, чтобы очень романтично.
Она забирается следом и осматривает пространство.
— Уютно.
— Это одно из слов, которым можно это описать.
— Возможно, лучше подойдет слово «интимно». — Она заползает на надувной матрас, и тот так сильно прогибается, что Эмми начинает смеяться. — О, это будет интересно.
Я опускаюсь рядом с ней, матрас проседает и раскачивается под нами, как водяная кровать. Эмми непроизвольно скатывается ко мне, врезаясь в мою грудь. Я переворачиваю нас, пока она не оказывается подо мной, а затем приподнимаюсь на локтях.
— Привет, — шепчу я.
— Привет. — Ее лицо наполнено удивлением и легким весельем.
Что-то отпускает в моей груди. Потому что, конечно же, ей весело. Конечно же, Эмми Маршалл находит радость в неловких поцелуях на скрипучем надувном матрасе на тесном чердаке. Вот какая она. Вот почему я…
— Перестань думать, — бормочет она, снова притягивая меня к себе. — Я прямо отсюда слышу твои мысли.
— Я не…
— Думал. — Она берет мое лицо в ладони, заставляя замереть. — Просто будь здесь. Со мной.
Я шумно выдыхаю, даже не осознавая, что задерживал дыхание.
— Хорошо.
— Хорошо.
На этот раз, целуя ее, я не анализирую. Я просто… чувствую.
Как прогибается под нами матрас, когда я переношу свой вес между ее ног. Как прерывается ее дыхание, когда моя рука скользит под ее футболку. Мягкость ее живота, изгиб талии, кружевной край бюстгальтера под моими пальцами.
