Сгорая от любви (ЛП) - "Рокиа"

Он моргает:

— Мы понимали, что реакция будет бурной, но эта фаза затянулась дольше, чем мы рассчитывали. И все же я уверен, что ты поймешь и примешь это. — Уверенность в его голосе заставляет меня горько усмехнуться.

— Приму? Ты сам-то понимаешь, что говоришь, Нанук?

Он садится на край кровати справа от меня и становится серьезным:

— Понимаю. Как понимаю и то, что тобой, как и мной, движут эмоции. Сама сила, которой ты пользуешься, завязана на чувствах, что ты испытываешь.

Я закатываю глаза:

— И при чем тут вообще это?

— При том, что это доказывает: на моем месте ты поступила бы точно так же. Я в этом убежден.

О чем он говорит? Недоумение на моем лице, должно быть, слишком очевидно. Он вздыхает и без колебаний придвигается ближе, сокращая расстояние между нами.

— Я не люблю об этом рассказывать, но, может, хоть так ты перестанешь смотреть на меня как на очередной стейк, который хочешь поджарить. — Он чешет затылок и делает глубокий вдох. — Отец был человеком, который вечно всё отдавал другим, даже если приходилось обделять себя и своих детей. У него не было границ: люди бессовестно пользовались его добротой и обманывали, а он продолжал принимать каждого. Его обворовывали? Он закрывал на это глаза, а на следующий день был готов отдать еще больше. Безумие, да? — Нанук смеется, но это не тот солнечный, искренний смех, которым он обычно сдабривает свои грошовые шуточки. В его взгляде проскальзывает что-то мрачное. — Он забирал у нас, чтобы раздать незнакомцам. Порой я заставал его копающимся в моем шкафу — он вытаскивал вещи, чтобы отдать их другим парням. Иногда из комода исчезала обувь, и я оставался ни с чем. А спустя время видел свои вещи на ребятах из реабилитационного центра. И я спрашивал себя: как отец может ставить на первое место бродяг, а не собственных детей? Не свою родную кровь? Я искренне не понимал этого. Последней каплей стало то, что он подарил мою гитару какому-то торчку, который любил играть. Эту гитару он сам купил мне в детстве, она оставалась единственным напоминанием о наших прежних отношениях отца и сына. Тогда я окончательно взорвался, собрал вещи, чтобы уйти и никогда не возвращаться. Собирался жить в одном из королевств, а нашими землями вполне могла бы управлять Аласи. Я сказал ему, что ненавижу его, что ему лучше забыть, будто у него есть сын, и что он меня больше не увидит. — Он улыбается, но его взгляд остается абсолютно тусклым. — И знаешь что? Он действительно больше меня не увидел. Точнее… его вообще больше никто не видел. На следующее утро я спускался по лестнице с чемоданом в руках, дверь в его спальню была открыта. Он всегда её запирал. Я сделал шаг внутри и… он лежал на кровати с перерезанным горлом и широко распахнутыми глазами.

Мороз пробегает у меня по коже. Он рассказывает это без слез и дрожи в голосе, словно чужую историю. И все же в его глазах читается колоссальное чувство вины, омрачающее лицо. Теперь я понимаю. Вот каков был трагический финал правителя Гренландии.

— Зачем я тебе это рассказал? Затем, что ублюдки, убившие моего отца — не кто иные, как наши дорогие соседи, с которыми у нас подписан пакт о мире и нейтралитете. Королевство Америка. Они надеялись ослабить нас, чтобы наконец захватить, прикидываясь друзьями. И сделали это подло, прячась за спинами наемников и шпионов. Они даже прислали нам телеграммы с соболезнованиями, уверяя в своей поддержке. — Горький смешок срывается с его губ. — И тогда я подумал: что мне делать? Уехать и забыть обо всем? Или превратить их жизнь в ад, заключив союз с их злейшим врагом? Хм, второй вариант показался мне куда привлекательнее. Пусть я и не повелеваю огнем, я использую любое средство, чтобы залить их земли бензином и смотреть, как Артур их выжигает.

Я опускаю плечи. Словно вспышка молнии в черной ночи, в памяти всплывают слова Аласи. И кусочки мозаики складываются воедино.

«Я любила рисовать. Но это в прошлом, теперь я хочу другого».

Картина проясняется, и детали встают на свои места.

«Отомстить ублюдкам, которые отняли у нас отца. Романтично, правда?»

Вот почему Аласи и Нанук помогают Элайдже и Артуру. Им движет месть общему врагу. Тому, кто отнял жизнь их отца два года назад.

— Конечно, я не жду, что ты простишь нас в один миг и без лишних слов, но… — он чешет затылок, — …нам вовсе не доставляло удовольствия скрывать от тебя правду. В этом я могу поклясться.

— Мне правда очень жаль твоего отца, — тихо шепчу я.

Это единственное, что у меня получается произнести — единственные теплые слова, на которые сейчас способен мой разум. Его брови разглаживаются, и лицо озаряет облегчение.

— А теперь, может, съешь хоть кусочек? — несмело предлагает он. — Мне невыносимо видеть, как ты голодаешь.

— Я бы хотела… — я откашливаюсь, пытаясь размять пересохшее горло, — …очень хочу в туалет.

— О, — шепчет он. Смотрит на наручники, затем на меня, снова на наручники и опять на меня. — Думаю, ничего страшного не случится, если я тебя провожу.

Он развязывает веревку на моих лодыжках, и я вытягиваю затекшие пальцы ног. Наконец-то. Нанук открывает ящик тумбочки, достает ключи и наклоняется надо мной. Щелк, щелк. Мои руки бессильно падают вдоль тела, затекшие мышцы ноют, заставляя меня поморщиться. Он освобождает сначала одно запястье, затем второе.

— Потом надо будет обработать раны, ты сильно ободрала кожу, — в его голосе слышится искренняя тревога. — Сможешь подняться?

Я киваю, сползаю с кровати и опускаю босые ступни на холодный пол. От легкого головокружения меня ведет в сторону, но его руки тут же подхватывают меня под мышки.

— Идем, только не спеши. — Он шаг за шагом провожает меня в ванную комнату прямо в спальне. Я захожу внутрь и опираюсь на раковину. — Я подожду здесь, — говорит он. Я киваю, и дверь за ним закрывается.

Я открываю кран, позволяя воде течь так же свободно, как и моим путающимся мыслям. Тщательно осматриваю каждый угол. Свет проникает лишь через узкое вертикальное окно в паре метров над унитазом. Мне нужно взобраться туда и выпрыгнуть наружу, надеясь, что там не слишком высоко. Шестеренки в моей голове крутятся с бешеной скоростью. Я встаю на крышку унитаза, тянусь пальцами к оконной ручке, но прежде чем открыть её, носком ноги нажимаю на кнопку слива. Если он услышит подозрительный шум — всё пропало.

Открываю окно, высовываюсь и осматриваюсь. С этого ракурса охраны не видно — только деревья и кусты… должно быть, это сад. Я спрыгну вниз, а там уже решу, как искать выход. Упершись руками в подоконник, подтягиваюсь, закидываю сначала одно колено, затем другое. Сгруппировавшись, я пригибаю голову и прыгаю вниз. Босые ступни сдираются о гравий, ладони покрываются царапинами. От удара я теряю равновесие и заваливаюсь на спину, болезненно охнув. Растираю ноющие ноги, но облегчение от того, что я вырвалась из той комнаты, заставляет забыть обо всей боли. Я на свободе. Я глубоко вдыхаю свежий воздух — небо над головой еще никогда не казалось мне таким прекрасным. Теперь нужно лишь найти выход…

Вдруг небо и земля меняются местами. С замиранием сердца я зажмуриваюсь.

— Собралась куда-то? — шипит Артур.

Одним движением он перекидывает меня через правое плечо, точно мешок с мукой, и широкими шагами уносит прочь из сада в глубь дворца. Нет, нет, нет. Я отчаянно брыкаюсь, но всё впустую: его железная хватка не позволяет мне даже поднять голову, а мои удары кулаками и пинки кажутся ему легкой щекоткой.

Он спускает меня со своего плеча, прижимая к груди, и слегка сдавливает руку; моя грудная клетка утыкается в его твердый живот, перекрывая кислород. Он стискивает челюсть:

— Судя по всему, путы не помогли тебе поразмыслить над поведением. Ты меня окончательно достала.

Глава 18

Тебя наказывают за то, что ты полюбила меня, и каждое твое перерождение повторяет одну и ту же судьбу. И я клянусь тебе, Лавиния, я покараю их за каждую версию тебя, которую они заставили страдать.