Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

Синяк на его челюсти от удара Рыцаря уже начинает наливаться фиолетовым, но он носит его так, словно это пустяк. Словно получить пиздюлей от альфы-мутанта — это просто очередной вторник.

Его глаза — те же бледно-голубые глаза, что и у этого ублюдка Чумы — сканируют комнату, прежде чем остановиться на Козиме. Что-то меняется в его выражении, сырое и отчаянное, но быстро скрывается за его прежним самообладанием.

Я начинаю понимать, почему Козима, при всей ее проницательности, никогда не замечала в этом парне скрывающегося принца. Реви ведет себя так, словно родился с серебряной ложкой во рту, и даже у Чумы есть та выправка, которая появляется только тогда, когда тебе в задницу засунули скипетр королевской власти, но Азраэль…

Он совсем другое дело.

Я знал таких людей всю свою жизнь. Жесткие люди. Солдаты с холодными, мертвыми глазами и таким стержнем внутри, что без колебаний уложат сотню невинных людей, и все ради миссии. Есть определенный тип безошибочной уверенности, которая приходит только с глубоким до костей убеждением, что ты служишь цели, намного большей, чем твоя собственная, и у него она есть.

Единственный вопрос: на кого, блядь, он работает? Артур Мейбрехт? То немногое, что я знаю об этом ублюдке, делает маловероятным, что он способен вызывать такую преданность.

— Могу я поговорить с тобой? — спрашивает он Козиму, и его голос звучит иначе, чем раньше. Тише. Словно лев пытается шептать, когда его природа — рычать. — Наедине?

— Нет.

Слово вырывается из трех ртов одновременно. Из моего, Николая и Ворона. Мы даже не смотрим друг на друга, нам не нужно координироваться. В кои-то веки в наших гребаных жизнях мы абсолютно заодно.

Рык Рыцаря достаточно громкий, чтобы декоративные вазы задрожали на своих постаментах, а его металлическая рука искрит, когда он выпускает когти.

Послание кристально, блядь, ясно.

Только через мой труп.

Мы двигаемся не раздумывая, все четверо смещаемся так, чтобы встать между Козимой и Азраэлем. Это инстинкт, чистый и простой. Потребность защитить то, что принадлежит нам, от угрозы, даже если эта угроза одета в сурхирские наряды и просит вежливо.

Челюсти Азраэля сжимаются, но он не отступает.

— Я не причиню ей вреда.

— Как не собирался причинять ей вред, когда перекинул ее через плечо и попытался сбежать с ней? — голос Николая сочится ядом, достаточным, чтобы убить лошадь. — Чертовски обнадеживает, ваше высочество.

— Я пытался защитить ее, — огрызается Азраэль, и впервые с тех пор, как он вошел, эта маска дает трещину. — От всех вас.

— Защитить ее? — Ворон смеется, но в этом нет ничего смешного. — Так ты называешь то, что лгал ей годами? Позволял ей думать, что ты тот, кем не являешься?

Челюсти Азраэля сжимаются так сильно, что скрипят.

— Вы не понимаете…

— Мы прекрасно все понимаем, — обрываю я его; моя рука тянется туда, где обычно находится мой пистолет. Это не помешает мне вырвать ему позвоночник. — Ты лживый кусок дерьма, который бросил ее, когда она нуждалась в тебе больше всего. Конец гребаной истории.

В глазах Азраэля вспыхивает что-то опасное, и на секунду мне кажется, что он действительно может попытаться пройти сквозь нас и дать нам повод прикончить его прямо на безупречных мраморных полах дома его детства.

Но затем Козима вздыхает; звук тяжелый от истощения, пробирающего до костей.

— Я поговорю с ним.

Мы все поворачиваемся и уставляемся на нее.

— Козима… — начинает Николай.

Она поднимает руку.

— Все в порядке.

— Он пытался, блядь, похитить тебя, — рычит Николай, повышая голос. — Меньше часа назад. Или травма головы уже заставила тебя это забыть?

Она закатывает глаза, хотя я вижу истощение под поверхностью этой дерзости, которую она носит как гребаную броню. Она держится на честном слове с самого того эпизода диссоциации в поезде, и каждая минута, проведенная на ногах, вероятно, забирает у нее все силы.

— Мы окружены сурхиирскими стражниками, — говорит она, неопределенно махнув рукой в сторону двери. — Мы все здесь прославленные пленники, пока Королева не решит, что с нами делать. Вы правда думаете, что ему удастся похитить меня успешнее, чем в прошлый раз?

Ненавижу то, что в ее словах есть смысл. Чертовски, блядь, ненавижу это. Но она права. Дворец кишит стражей, и все они, вероятно, в состоянии повышенной готовности после нашей недавней выходки. И его. Если Азраэль снова что-то выкинет, ему придется пройти через них.

И через нас.

— Ладно, — бормочу я, хотя каждый инстинкт кричит против этого. Если она хочет поговорить с этим мудаком, как бы я это ни ненавидел, это ее выбор. Даже если от мысли, что она вернется к нему, мне хочется устроить такую бойню, по сравнению с которой эпизоды берсерка Рыцаря покажутся детскими истериками. — Но мы будем рядом.

— Нет, — говорит она, и теперь в ее голосе звенит сталь. — Это между ним и мной.

— Козима…

— Мне нужно это сделать, — она смотрит на каждого из нас по очереди, и в ее глазах есть что-то, что заставляет нас всех застыть. — Мне нужны ответы. Настоящие. И я не получу их, если вы четверо будете дышать ему в затылок.

Рыцарь издает низкий, рокочущий звук недовольства. Она тянется вверх, чтобы обхватить ладонью его маску; большой палец поглаживает металл там, где должна быть его щека. Глаза Азраэля собственнически блестят от этого жеста, и я не могу сдержать ухмылку.

— Со мной все будет в порядке, — шепчет она ему. — Обещаю.

Он льнет к ее прикосновению; эта массивная туша практически тает от контакта. Это было бы жалко, если бы не было так, блядь, жизненно. Мы все у этой омеги под каблуком, и она это знает.

Я перехватываю ее за руку, когда она проходит мимо меня, мягко, но твердо. Она поднимает на меня взгляд; эти фиолетовые глаза полны вопроса, и мне приходится сглотнуть ком в горле.

— Ты ни хрена не должна этому мудаку, — говорю я ей, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Помни об этом.

Что-то в ее взгляде смягчается, и на мгновение она выглядит уязвимой так, как редко себе позволяет. Ее рука накрывает мою там, где она лежит на ее предплечье, мягко сжимая.

Я отпускаю ее, хотя каждая фибра моего существа хочет утащить ее обратно, запереть в комнате и стоять на страже, пока весь этот гребаный бардак не уляжется. Но это не то, что ей нужно. Ей нужны ответы, завершение, что бы она там, блядь, ни думала получить от разговора с этим лживым ублюдком.

Она идет к Азраэлю с поднятым подбородком, расправленными плечами, будучи до мозга костей аристократкой, которой ее воспитали, даже в чужом дворце. Он отступает в сторону, чтобы дать ей пройти, и от меня не ускользает то, как дергается его рука, словно он хочет коснуться ее, но передумывает.

Хорошо. Избавляет меня от необходимости отделять ее от его запястья.

Как только дверь закрывается, мы все стоим и пялимся на нее, словно можем усилием воли смотреть сквозь дерево.

— Это, блядь, так глупо, — объявляет Николай ни к кому конкретно не обращаясь.

— Невероятно, — соглашается Ворон, подходя, чтобы прислониться к окну. — Но это ее выбор.

— Это не значит, что мне это должно нравиться, — парирует Николай.

Я уже наблюдаю за садом, так как это единственный выход, через который у него есть хоть какая-то надежда сбежать вместе с ней. Это окно заперто — уверен, отчасти поэтому нас сюда и посадили, — но я мог бы разбить его и оказаться там ровно через четыре секунды, если бы пришлось.

Рыцарь встает прямо перед окном; гора мускулов и металла, которая всем своим видом говорит, что он думает о том же самом.

— Сколько времени мы им дадим? — спрашивает Ворон; его пальцы постукивают по скрещенным рукам — эта нервная привычка всегда сводила меня, блядь, с ума. Я уже собираюсь сделать ему замечание, когда понимаю, что сам постукиваю ногой по полу по той же самой чертовой причине.

— Пять минут, — тут же говорит Николай.