Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

— Этого недостаточно для разговора, — указываю я, хотя и разделяю это чувство.

— Ладно. Десять минут.

— Все равно не…

— Мне поебать, — обрывает меня Николай, уже снова вышагивая по комнате. — Десять минут, а потом я вырву его сердце из груди и скормлю его Рыцарю. Этого более чем достаточно, чтобы она получила единственный ответ, который он собирается дать, а именно абсолютную чушь.

В его словах есть смысл.

Не тот, с которым я чувствую потребность спорить.

— Итак, — наконец бормочу я, проводя рукой по щетине, которая, вероятно, стала чертовски более седой, чем была сегодня утром. — Насчет этого перемирия…

Глава 36

КОЗИМА

Дворцовые коридоры, кажется, смыкаются вокруг меня, пока Азраэль ведет меня вглубь дома своего детства. Каждый шаг ощущается как тиканье часов, отсчитывающих время до момента, которого я так ждала.

Теперь, когда он наконец настал, я не готова.

Он останавливается у богато украшенной двери, инкрустированной перламутром, который переливается на свету, как радужные масляные пятна, и украшенной тем же элегантным ибисом, что присутствует в каждой комнате дворца, где я была, как бы тонко это ни было сделано. Он толкает дверь, открывая захватывающий дух зимний сад. Это атриум со стеклянным потолком, взмывающим ввысь, чтобы впустить угасающий солнечный свет, и каждая поверхность покрыта растениями, которых я никогда раньше не видела. Цветы, светящиеся в полумраке, лианы, сплетающиеся в невозможные узоры, деревья, увешанные плодами, похожими на драгоценные камни.

Это прекрасно.

И я ненавижу, что это прекрасно. Я ненавижу, что хоть какая-то часть меня все еще может ценить красоту, когда все кажется таким, блядь, сломанным.

— Это было мое любимое место в детстве, — тихо говорит он, подходя к фонтану в форме сплетающихся змей. Вода, льющаяся из их пастей, кристально чистая, звенит, как музыка ветра. Я ловлю себя на том, что инстинктивно ищу ибиса, но именно в этой комнате его нигде нет. — Я приходил сюда, когда мне нужно было сбежать.

— Как мило с твоей стороны, — говорю я голосом, плоским, как старая сбитая на дороге туша. — Иметь красивый сад, чтобы прятаться, когда Король-Папочка был злым.

Он вздрагивает, и хорошо. Он должен вздрагивать. Он должен почувствовать каждую унцию горького яда, который гноился в моей груди с тех пор, как я узнала правду.

— Козима…

— Я слушаю, — я скрещиваю руки на груди, создавая между нами столько дистанции, сколько позволяет пространство, не уходя при этом. — Этого ты хотел, не так ли? Объясниться? Так объясняйся.

Он поворачивается ко мне лицом, и я вижу, как он отмечает все те изменения, что произошли со мной. Более жесткие края, то, как я держусь, словно готова к бою в любой момент, полное отсутствие той мягкой, доверчивой девочки, которая когда-то таяла от его прикосновений.

— Ты изменилась, — говорит он наконец, и в его голосе звучит что-то похожее на потерю.

Резкий смешок вырывается у меня.

— Да уж, месяцы в пустоши с мыслью, что за тобой никто не придет, делают это с людьми.

Он морщится; руки сжимаются по бокам, словно он хочет потянуться ко мне, но понимает, что не стоит. Я впервые замечаю бинты на его правой руке, но почти уверена, что это не от Рыцаря. Он поранился до того, как пришел сюда? Мне приходится подавить желание проявить заботу.

— Я пытался найти тебя все это время.

— Конечно, пытался.

— Пытался, — он делает шаг ближе, и я ненавижу, что от его запаха у меня все еще трепещет в животе. Солнечный свет, тепло и все, что я считала безопасным. — Использовал все ресурсы, что были в моем распоряжении, все связи, все одолжения, которые мог попросить. Я искал.

— Только не очень старательно, по-видимому, — невозможно скрыть горечь в голосе, поэтому я перестаю пытаться. — Когда ты чего-то хочешь, ты это получаешь.

Его челюсти сжимаются, но он не заглатывает наживку. Вместо этого он подходит еще ближе, достаточно близко, чтобы мне пришлось запрокинуть голову, чтобы поддерживать зрительный контакт. Его забинтованная рука медленно поднимается, телеграфируя движение, словно я напуганное животное, и обхватывает мое лицо с нежностью, от которой, блядь, больно.

— Все, что я делал, — говорит он; его голос хриплый от того, что могло бы быть эмоцией, если бы я верила, что он на нее еще способен. — Все, что я буду делать до последнего вздоха… это для тебя, Козима.

Слова проворачивают нож, который застрял в моей груди с тех пор, как он оставил меня. Я хочу верить им. Богиня помоги мне, я хочу верить им так сильно, что аж зубы сводит. Но стены, которые я возвела, крепче любой власти, которую он когда-то имел надо мной, скрепленные предательством и усиленные каждой его ложью.

Я отворачиваюсь, разрывая контакт.

— Я не та девочка, которую ты помнишь.

— Козима…

— И я никогда ею не буду, — слова выходят жестче, чем я планировала, но к черту. Ему нужно это услышать. — Та девочка мертва. Ты убил ее, когда оставил гнить.

Тишина натягивается между нами, как струна. Я чувствую его за спиной, силу его взгляда. Когда я наконец оборачиваюсь, он делает то, чего я никак не ожидала.

Он кланяется.

Не просто склоняет голову, как в небрежном уважении, которое он проявил бы к старшему офицеру в армии моего отца. Полный сурхиирский придворный поклон, такой, какой отдают королевским особам.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Он выпрямляется, и в его глазах есть что-то почти похожее на мягкий юмор.

— Позволь мне представиться должным образом. То, что я должен был сделать давным-давно, — говорит он хриплым голосом. Он прикладывает руку к сердцу в традиционном сурхиирском жесте. — Я Азраэль Довар Срайен, второй принц Дома Ибиса, незаконнорожденный сын королевы Амайи, незаконнорожденный второй наследник престола, — он делает паузу, встречаясь со мной взглядом. — И полностью, всецело, безвозвратно твой.

Последняя часть не является традиционной. Последняя часть — это чистый Азраэль, и меня бесит, что его галантная чушь все еще дергает за те испорченные нити, что сплетены между нами.

— Мило, — говорю я ровно. — Но красивый поклон и формальное представление не стирают месяцы лжи.

— Я знаю.

— Знаешь ли? Потому что с моей позиции кажется, будто ты думаешь, что можешь просто впорхнуть обратно, бросить несколько красивых слов, и все вернется на круги своя.

— Это не…

— Почему ты не сказал мне? — вопрос вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. — Почему ты не сказал мне, кто ты такой?

Он молчит мгновение, явно взвешивая слова.

— Я рассказал тебе все, что, как мне казалось, имело значение. Каждую часть меня, которая не была мне вручена кем-то другим, каждую часть, которую я заслужил, каждый шрам, каждую победу, каждое поражение — я поделился всем этим с тобой.

— Это чушь собачья.

— Разве?

— Да! — огрызаюсь я; мои руки сжимаются в кулаки. — Это место, твоя семья, твой титул — это все часть тебя, отверг ты это или нет. Мы не можем просто выбирать те части того, кто мы есть, Азраэль. Я показала тебе всю картину. Каждый уродливый, сломанный кусочек себя. А ты дал мне тщательно отредактированную версию, из которой было вырезано все неудобное.

Он молчит долгое время, и когда он говорит, его голос звучит неохотно.

— Ты права.

Я моргаю, не ожидая этого.

Азраэль не признает свою неправоту. Никогда.

— Я должен был сказать тебе, — продолжает он. — Я убедил себя, что это не имеет значения, что принц Сурхииры — это не тот, кем я был на самом деле. Но ты права. Это все часть меня, хочу я этого или нет, — он встречается со мной взглядом, и впервые с тех пор, как он вошел в тот сад, я вижу там что-то искреннее. — Прости.

Извинение застает меня врасплох, но я быстро прихожу в себя. Я никогда не слышала, чтобы Азраэль извинялся перед кем-либо. Даже перед моим отцом.