Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

Голова Рыцаря резко поворачивается к Ворону, и он издает рык, который повышается в конце, образуя явный, полный ужаса вопрос. Я так не привык к тому, что он вообще осознает происходящее вокруг, что от этого звука вздрагиваю. Значит, мне не показалось, что в последнее время он стал более разумным.

— Я не имел в виду, что скормлю тебе его член, — говорит Ворон Рыцарю, указывая на Азраэля ножом. — Эту часть мы отдадим Гео для его музея. Будет хорошо смотреться в стеклянной витрине рядом со всеми остальными трофеями.

Ага. Как мои гребаные очки, которые я наконец-то вернул.

Глаза Азраэля сужаются, но ублюдок даже не вздрагивает. Просто стоит там, словно мы все не обдумываем различные способы расчленить его и разбросать куски по всей Сурхиире.

— Можете попытаться, — ровно говорит он. — Но я думаю, вы этого не сделали по той же причине, по которой я не пытался убить никого из вас.

Рыцарь снова поворачивается к Азраэлю с тихим рычанием, на этот раз низким и угрожающим. Он разминает плечи и хрустит позвоночником, выпрямляясь во весь свой невозможный рост; его поврежденная металлическая рука искрит, а когти подергиваются, словно жаждут что-нибудь разорвать.

Желательно, самодовольную, блядь, рожу Азраэля.

— Она бы это пережила, — говорит Гео, зная, что Козима — это та причина, на которую ссылается Азраэль, хотя даже он не звучит убедительно. — В конце концов.

— Неужели? — бросает вызов Азраэль, и теперь в его глазах что-то есть. Что-то, от чего мне хочется пробить кулаком ему зубы. — Вы знаете ее сколько, пару недель? Я знаю ее годами. Она не прощает. Она не забывает. И она уж точно, блядь, ничего не «переживает».

— Да? И как у тебя с этим дела? — огрызаюсь я, не в силах скрыть яд в голосе. — Учитывая, что она смотрела на тебя, как на то, что соскребла с подошвы.

Хотелось бы, чтобы это было единственным, как она на него смотрела, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: как бы она ни была в ярости, в ней все еще есть часть, которой небезразличен этот самодовольный сукин сын.

Может быть, даже любит его.

Комментарий, однако, попадает в цель. Я вижу это по тому, как сжимаются его челюсти, как кулак стискивает бинты, и капля крови скатывается по большому пальцу. Хорошо. Пусть ему будет, блядь, больно. Малая доля того, что он сделал ей.

С остальным я справлюсь.

— Ты бросил ее, — цедит Ворон сквозь зубы. — Что ставит тебя в увлекательное положение самого тупого человека в мире. Так почему бы тебе не развлечь нас всех тем оправданием, которое ты стряпал? И мы прекрасно знаем, что время у тебя было.

Я фыркаю.

— Хорошее замечание.

— Я не бросал ее, — рычит Азраэль, и наконец, наконец-то хоть какая-то эмоция пробивается сквозь эту холодную маску. — Я пытался добраться до нее с тех пор, как…

— С каких пор? — обрываю я его, подступая ближе. — С тех пор, как узнал, что она у Призраков? С тех пор, как ее передали мне, как гребаную посылку? Или, может, с тех пор, как она бродила по пустошам с Рыцарем, травмированная и истощенная?

Каждое слово, кажется, выбивает его из колеи еще больше.

— Вы не понимаете, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Мейбрехт заставил меня…

Я двигаюсь быстрее, чем осознаю это, впечатывая его в стену так сильно, что эти гребаные дорогие картины дрожат. Мое предплечье давит ему на горло, не совсем перекрывая воздух, но давая понять, что я мог бы это сделать.

— Ты жалок, — рычу я ему в лицо. — Что за альфа позволяет чему-либо удерживать его от своей омеги? Что за мужчина?

Он не сопротивляется. Даже не пытается вырваться. Просто смотрит на меня этими холодными голубыми глазами, которые так похожи на глаза его брата.

Я понимаю, почему Козима отравила напиток Чумы.

— Тот, у которого нет выбора, — тихо говорит он.

— Чушь собачья, — я давлю сильнее, чувствуя, как его пульс бьется под моей рукой. — Выбор есть всегда. Ты просто сделал, блядь, неправильный.

— Разве? — его голос напряженный, но ровный. — Скажи мне, Влаков, что ты знаешь о прошлом Козимы? О человеке, который контролирует все, включая ее будущее?

Это заставляет меня остановиться.

— Что, черт возьми, это должно значить?

— Это значит, — медленно говорит он, словно объясняя что-то ребенку, — что иногда лучший способ защитить кого-то — это держаться от него подальше.

— Это самое жалкое оправдание, которое я когда-либо слышал. — Но я немного ослабляю хватку. Я хочу услышать, что скажет этот сукин сын, даже если это только ради удовлетворения собственного любопытства.

— Звучит как бредовое оправдание человека, спасающего собственную задницу, как по мне, — говорит Гео, подходя ближе. Он экспериментально хрустит костяшками пальцев, перенося вес с больного колена, словно готовится к новому раунду. — Но давай послушаем его. Должно быть занимательно. Что такого убийственного есть на тебя у Мейбрехта, что стоило бросить собственную омегу?

Даже Рыцарь подается вперед; эти горящие синие глаза устремлены на Азраэля из-за бесстрастной серебряной маски, словно он пытается заглянуть ему в душу. Или, может быть, просто прикидывает, как лучше всего ее вырвать.

Азраэль молчит долгое время. Когда он говорит, его голос настолько тих, что я почти не слышу его.

— Она.

Гео моргает.

— Повтори?

— Она, — повторяет он, на этот раз громче. — То, чем угрожал мне Мейбрехт. Причина, по которой я не мог добраться до нее раньше. Это была она.

Слова повисают в воздухе, как гребаная граната с выдернутой чекой.

— В этом нет никакого, блядь, смысла, — говорит Ворон, но его нож перестал крутиться. — Она даже не была под его стражей.

Глаза Азраэля впиваются в мои, и впервые с тех пор, как он вошел, я вижу нечто, что может быть искренней эмоцией.

Боль.

— Артур Мейбрехт не бросает пустых угроз, — намеренно говорит он; его голос звучит как гравий. — И пока он жив, он держит в руках нити судьбы Козимы.

Прежде чем я успеваю ответить, Гео наносит апперкот в солнечное сплетение Азраэля, отчего другой массивный альфа отлетает к стене.

Азраэль снова на ногах, отвечая насилием на насилие, когда Гео снова бросается на него.

Они сталкиваются, как пара бешеных псов, и я должен признать: наблюдать, как Гео наконец-то выдался шанс ударить этого напыщенного мудака, почти так же приятно, как если бы я сделал это сам.

Почти.

Это и есть сплочение стаи? Всегда думал, что это всякая теплая и пушистая херня вроде рыбалки и гольфа, но к этому я мог бы привыкнуть. Наблюдать, как мы выбиваем дерьмо из мудака, который причинил боль нашей омеге.

Кулак Гео с глухим стуком встречается с ребрами Азраэля. Принц сгибается пополам, но он не какой-то изнеженный королевский отпрыск, который никогда не был в настоящей драке. Он выпрямляется, нанося удар, который попадает Гео в челюсть с силой, достаточной, чтобы свернуть ему шею набок.

— Блядь, — бормочу я, прислоняясь к стене, чтобы насладиться шоу. — Это лучше, чем бои, которые они устраивали в ямах пустошей.

Ворон практически гудит от возбуждения рядом со мной, его нож все еще крутится между пальцами, словно ему не терпится вмешаться.

— Ставлю двадцать золотых монет, что Гео уложит его меньше чем за две минуты.

— Договорились, — фыркаю я.

Для меня любой исход — победа.

Теперь они борются, врезаясь в дорогую мебель, которая разлетается на куски дерева. Ваза разбивается о стену, осыпая мраморный пол керамическими осколками. Гео смыкает свои массивные руки на горле Азраэля, впечатывая его спиной в богато украшенный гобелен, изображающий какую-то древнюю сурхирскую победу.

— Думаешь, можешь просто впорхнуть сюда, — рычит Гео, его покрытое шрамами лицо искажено яростью, — изрыгая свою поэтическую чушь о какой-то благородной жертве, которую ты принес, и мы должны в это поверить?

Азраэль вбивает колено в живот Гео, разрывая удушающий захват.

— Я не жду, что вы поймете, — хрипит он, когда Гео замахивается для очередного удара, вытирая кровь с разбитой губы. — Вы все — не более чем…