— Мистер Дженсен, должна сказать: вы один из самых дотошных партнеров, что бывали в моем кабинете.
— У него есть таблица, — сообщает Эмми.
Доктор Коли смеется.
— Давайте посмотрим на вашего ребенка, хорошо?
Она выдавливает гель на живот Эмми, и та морщится – он всегда холодный, она это ненавидит, – и я тянусь к ее руке. Она берет ее не глядя, на автомате. Наши пальцы сплетаются.
Датчик надавливает, экран заполняется помехами, а затем…
Вот оно. Появилась какая-то фигура. Мерцание. Отчетливо виден изгиб головы, тонкая линия позвоночника, быстрое биение сердца, эхом отдающееся в комнате.
— Вот ваш малыш, — говорит доктор Коли. — Размеры в норме. Хорошее сердцебиение – 152 удара. Сильное.
Хватка Эмми на моей руке становится крепче.
Я пристально смотрю на экран. Я уже видел это изображение раньше, на приеме в двенадцать недель, но тогда оно было абстрактным. Пятнышко. Сейчас я могу различить профиль – нос, лоб, что-то похожее на ручку, прижатую к подбородку. Теперь это ребенок.
Мой ребенок.
В моей груди происходит то, для чего у меня нет тактической схемы. Это не тревога, хотя и похоже. Это не страх, хотя он там тоже присутствует. Это нечто большее, чем и то, и другое, нечто, что заполняет все пространство между ребрами и давит изнутри.
— Вы хотите узнать пол? — спрашивает доктор.
Эмми смотрит на меня.
Я смотрю на нее.
— Да, — произносим мы одновременно.
Доктор Коли двигает датчиком, меняет угол. Изображение смещается.
— У вас девочка.
Девочка.
Эмми издает звук – тихий, надломленный, прекрасный звук – и прижимает свободную руку ко рту. По ее щекам уже текут слезы.
Я не плачу. Правда. Я федеральный агент. Меня учили сохранять самообладание в условиях экстремального стресса.
Мое зрение затуманивается.
Ладно, может, я немного и плачу.
— Девочка, — шепчет Эмми, сжимая мою руку так сильно, что хрустят костяшки. — Крю. Девочка.
Я подношу ее руку к губам и прижимаюсь к ее пальцам. Кольцо – ее помолвочное кольцо, теперь рядом с обручальным, – ловит свет от экрана.
— Девочка, — говорю я. Мой голос не похож на мой собственный. Он звучит так, словно принадлежит человеку, который никогда не ожидал оказаться здесь, в этой комнате, глядя на УЗИ своей дочери, пока девушка, которую он любит, плачет от счастья рядом с ним.
Он звучит так, словно принадлежит тому, кто получил все, о чем даже не подозревал, что имеет право мечтать.
Доктор Коли распечатывает для нас снимок и выходит из кабинета, чтобы дать нам минутку. Эмми садится, гель все еще на животе, слезы все еще текут, и она берет мое лицо в ладони.
— Эй, — говорит она. — Ты в порядке?
— Да. — Я накрываю ее руки своими. — У нас будет дочь.
— Будет. — Она улыбается так широко, что улыбка озаряет все ее лицо. — Она будет вить из тебя веревки.
— Наверное.
— Абсолютно точно.
Я издаю смешок. Он получается сдавленным. Мне плевать.
— Моя мама сойдет с ума от радости, — шепчет она.
— У твоей мамы уже два года как готова доска в «Пинтересте» для детской. Она во всеоружии.
— В лесном стиле.
— Очень со вкусом.
Эмми смеется, а я наклоняюсь вперед и целую ее – нежно, медленно, моя рука лежит на ее животе, там, где растет наша дочь. Сердцебиение все еще эхом отдается в моем мозгу, ровное и сильное.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на Эмми. Внимательно ее рассмотреть. У нее на животе гель, а по щекам размазана тушь.
Она – это все.
— Я люблю тебя, — говорю я. Не потому, что этого требует момент. Просто потому, что это правда, а я потратил слишком много лет, скрывая правду, и больше так делать не собираюсь.
Она прижимается своим лбом к моему.
— И я тебя люблю, агент Дженсен.
За пределами этой комнаты ее мать уже мысленно переделывает дизайн детской. Фостер будет просто невыносим. Мерфи будет в ярости из-за того, что потеряет свое место на кровати.
Я жду всего этого с нетерпением.
Эпилог
Крю
Дом кажется другим, когда Эмми в отъезде. Она как солнечный свет, заполняющий комнату – вы сразу замечаете, когда он исчезает.
Я проверяю телефон. 6:42 утра в Далласе. А значит, 7:42 в Нью-Йорке.
От нее уже есть сообщение:
Эмми: Меня сейчас стошнит. Студия ТАКАЯ ОГРОМНАЯ. Я выгляжу как ненормальная. Я ведь выгляжу как ненормальная?
Затем фотография. Она стоит перед панорамным окном на фоне горизонта Манхэттена, одетая в то самое синее платье, которое примеряла как минимум шесть раз в прошлый вторник, прежде чем я окончательно уселся на кровать и заявил, что она выглядит великолепно во всех нарядах, что привело к целой истории, из-за которой она на двадцать минут опоздала на ужин с Сэйди.
Эмми выглядит потрясающе. Она выглядит так, словно находится именно там, где должна быть.
Я печатаю в ответ:
Крю: Ты выглядишь идеально. Хватит сомневаться в себе. Иди и становись знаменитой.
Три точки. Затем:
Эмми: Я люблю тебя. Обними мою малышку.
Я кладу телефон экраном вниз на столешницу, наливаю себе кофе и стою с минуту на кухне, которая кажется слишком большой без нее.
Мерфи сидит на табурете в углу и осуждающе на меня смотрит.
— Даже не начинай, — говорю я ему.
Он медленно моргает один раз и отводит взгляд.
В 6:45 я иду по коридору в маленькую спальню с желтыми шторами, которые выбрала Эмми, и светящимися в темноте звездами на потолке, которые мы наклеили в субботу днем прошлым летом. Я толкаю дверь.
Клементина уже наполовину проснулась – именно так она всегда и просыпается: постепенно, с подозрением, словно решая, стоит ли возвращение в сознание таких усилий. Ей четыре. У нее медовые волосы Эмми, мои серые глаза и абсолютное нежелание никуда торопиться, которое она, судя по всему, выработала сама.
— Привет, букашка. — Я сажусь на корточки рядом с ее кроватью. — Пора вставать.
Она моргает, глядя на меня, и обдумывает эту информацию.
— Папочка, — говорит она. Очень серьезно.
— Да?
— У тебя сейчас очень важное дело.
Я осматриваю комнату. Ничего явно не случилось.
— Какое же?
Она приподнимает край одеяла и хлопает по узкой полоске матраса, сантиметрах в двадцати, рядом с собой.
— Ты должен меня обнять.
Что-то в моей груди екает. Острое, тихое чувство, похожее на смесь благодарности и недоверия.
Я смотрю на нее. На ее растрепанные волосы, серьезное выражение лица и маленькое желтое одеяло с уточками, которое Линда прислала из какого-то бутика в Остине и без которого Клементина ни разу не засыпала.
— Это и есть мое важное дело? — спрашиваю я.
— Да. — Она снова хлопает по матрасу. — Давай.
Я – агент ФБР ростом метр девяносто три. Но я еще и ее папа, поэтому втискиваюсь в односпальную кровать без лишних раздумий.
Дочь немедленно зарывается в мой бок, прячет голову у меня под подбородком и натягивает одеяло с утками на нас обоих с сосредоточенной решимостью, которая, я абсолютно уверен, досталась ей от меня.
— Так, — заявляет она. — Мне приснился сон.
— Рассказывай.
— Там была лошадка.
— Какая лошадка?
— Фиолетовая. — Она произносит это так, словно это очевидно, будто все уважающие себя лошади – фиолетовые. — И она умела разговаривать.
— И что же она сказала?
Клементина очень тщательно это обдумывает.
— Она сказала… что мы должны съесть блинчики на завтрак.
— Лошадка так и сказала?
— Говорящая фиолетовая лошадка, папочка. — Пауза. — Она была очень умная.
Я прижимаюсь губами к ее макушке и замираю на мгновение. От нее пахнет лавандовым шампунем, которым Эмми моет ей волосы во время купания.
