Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

Хорошо.

Так-то лучше.

Я иду к кровати, устраиваясь на краю и скрещивая ноги. Ночная рубашка задирается на бедрах, но я не утруждаю себя тем, чтобы поправить ее. Пусть смотрят. Пусть хотят.

Николай движется ко мне, как человек в трансе, но я останавливаю его, уперев ногу ему в грудь. Он замирает, его глаза расширяются, когда он смотрит вниз, следуя взглядом по линии моей ноги туда, где ночная рубашка задралась полностью.

Я без белья.

— Блядь, — выдыхает он; его руки поднимаются и обхватывают мою лодыжку. Прикосновение благоговейное, почти поклоняющееся, и от него по моему телу пробегает жар.

Я откидываюсь на локти, позволяя ногам раздвинуться шире.

— Вообще-то, я в настроении для другого рода отвлечения.

Мой взгляд смещается к Ворону, который полностью замер. Его щеки раскраснелись, и я вижу момент, когда в этих голубых глазах вспыхивает понимание.

Он знает, о чем я прошу.

На что я хочу посмотреть.

— Ты, должно быть, шутишь, — бормочет Николай, но его голос звучит напряженно. Его рука все еще сжимает мою лодыжку; большой палец поглаживает чувствительную кожу так, что у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Я знаю, что вы уже трахались раньше, — говорю я, сохраняя тон легким, несмотря на то, как колотится мое сердце. — Что значит еще один раз? Ради старых времен?

Наступившая тишина наэлектризована. Хватка Николая на моей лодыжке немного усиливается, а Ворон издает тихий, нервный звук.

— Козима… — голос Николая грубый, предупреждающий. — Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Разве? — я выдергиваю ногу из его хватки и сажусь, проводя руками по его бедрам к очевидной выпуклости, натягивающей ткань штанов. — Думаю, я выражаюсь вполне ясно.

Он со свистом втягивает воздух сквозь зубы, когда я поглаживаю его через ткань, в полной мере наслаждаясь тем, как его толстый член подергивается от моего прикосновения.

— И что именно это означает?

Я поддерживаю зрительный контакт, расстегивая пуговицу его штанов, затем молнию. Его член вырывается на свободу, толстый и уже выделяющий смазку на кончике. Я подаюсь вперед, проводя языком по нижней стороне от узла до головки, пробуя на вкус соль и этот мускус альфы, пропитанный его запахом. Запах, от которого моя киска сжимается вхолостую, в отличие от отвращения, которое я испытываю почти ко всем остальным альфам на этой планете.

Он стонет; его рука зарывается в мои волосы. Не тянет, просто держит. Словно ему нужен якорь.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, позволяя губам скользнуть по чувствительной головке его члена, пока я говорю.

— Я хочу, чтобы ты трахнул Ворона.

Его взгляд стекленеет, зрачок расширяется так сильно, что серого почти не остается.

— Козима…

— Пока Ворон внутри меня, — заканчиваю я, обводя языком головку, прежде чем взять его глубже.

— Блядь, — выдыхает Ворон с другого конца комнаты, и когда я смотрю на него, он пялится на нас так, словно изо всех сил пытается не начать трогать себя.

Рука Николая сжимается в моих волосах, не то чтобы больно, но достаточно твердо, чтобы кожа на голове заколола.

— Ты когда-нибудь впустишь меня в себя? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы.

Я выпускаю его член с влажным чмоканьем, ухмыляясь ему.

— Может быть. Если докажешь, что можешь быть нежным.

Это вызов. Тест. И мы оба это знаем.

В его глазах вспыхивает что-то темное и голодное, но он не спорит. Вместо этого он обращает эту интенсивность на Ворона, который все еще застыл у двери, как прекрасная статуя.

— Иди сюда, — приказывает Николай, и его голос падает до того властного тона, от которого у меня сводит бедра. Не лай, но по-своему не менее убедительный.

Ворон двигается так, словно его тянут за невидимые нити, пересекая комнату в три быстрых шага. Его запах обостряется от возбуждения. Мед, дождь и голод.

Николай хватает его за волосы — нежнее, чем я ожидала, но все еще крепко — и толкает на кровать. Ворон поддается охотно; его глаза расширены и потемнели от желания.

— На колени, — командует Николай, и в этом тоне нет места для споров. — Сначала вылижи ее.

Ворон поспешно подчиняется, устраиваясь между моих ног с рвением, от которого я прикусываю губу. Всегда так жаждет угодить. Его руки дрожат, скользя вверх по моим бедрам и задирая ночную рубашку выше.

— Прекрасна, — бормочет он, почти про себя. — Ты такая, блядь, прекрасная, богиня.

А затем его рот на мне, и связные мысли становятся невозможными.

Он вылизывает меня так, словно умирает с голоду, словно я — его первая еда за несколько дней. Его язык находит мой клитор, обводя его с идеальным давлением, прежде чем скользнуть ниже, чтобы попробовать смазку, уже покрывающую мои внутренние поверхности бедер.

— Ох, — выдыхаю я; мои руки взлетают к его волосам. Золотистые пряди как шелк между моими пальцами, пока я удерживаю его там, покачивая бедрами навстречу его лицу.

Он стонет мне в киску, и вибрация посылает искры по моему позвоночнику. Его руки сжимают мои бедра, раздвигая меня шире, и я чувствую, как он теряет себя в этом. Во мне.

Именно тогда я замечаю Николая позади него, устраивающегося на кровати с хищной сосредоточенностью. Он избавился от джинсов; член торчит гордо и толсто между его ног. В том, как он изучает нас, есть что-то почти клиническое, словно он планирует свой подход.

Затем его рука ныряет между моих ног, туда, где Ворон все еще пожирает меня; пальцы собирают смазку, которую язык другого альфы размазал повсюду. Ворон скулит, прижимаясь к моей пизде, явно понимая, что грядет.

— Расслабься, — бормочу я, поглаживая Ворона по волосам, пока покрытые смазкой пальцы Николая исчезают из виду. — Ты так хорошо справляешься. Такой хороший мальчик.

Ворон вскрикивает, приглушенно, но отчаянно. Его язык на мгновение запинается, когда пальцы Николая проникают в него, но затем он вылизывает меня с новой страстью, словно ему нужно отвлечься.

— Вот так, — рычит Николай; его свободная рука сжимает бедро Ворона. — Принимай. Хочешь трахнуть ее — должен это заслужить.

Я смотрю, как завороженная, как Николай разрабатывает его. Один палец сменяется двумя, они двигаются ножницами и растягивают. Все тело Ворона дрожит, зажатое между моими ногами и вторжением Николая.

— Блядь, — стонет он, содрогаясь. В его голосе в равной степени звучат напряжение и удовольствие, и я понимаю, что он не делал этого уже какое-то время.

Вероятно, с тех пор, как нашел меня, осознаю я.

— Смотри на меня, — командую я, и остекленевшие глаза Ворона немедленно впиваются в мои. — Расслабься и сосредоточься. Ты заставишь меня кончить, пока Николай готовит тебя для себя.

Его дыхание горячо обдает мою пизду в ответ на мои слова, а глаза затуманиваются похотью. Он удваивает усилия; язык быстро-быстро проходится по моему клитору, отчего мои бедра дрожат. Николай добавляет третий палец, и крик Ворона вибрирует сквозь меня.

— Блядь, — выдыхаю я; моя голова откидывается назад, когда удовольствие тугой спиралью скручивается в животе. — Именно так. Не останавливайся, не…

Оргазм бьет как молния, ослепительно-белый и разрушительный. Я кончаю с резким вскриком, бедра бьются о лицо Ворона, пока он вылизывает меня сквозь это, вытягивая каждый отголосок наслаждения, пока я не обмякаю, дергая его за волосы.

Когда я снова могу сфокусироваться, обе руки Николая лежат на бедрах Ворона, а другой альфа тяжело дышит, уткнувшись мне в бедро; его лицо мокрое от моей смазки и его собственной слюны.

— Хороший мальчик, — бормочу я, поглаживая его волосы. — Такой хороший для нас.

Он скулит, тычась носом мне в руку, словно изголодался по прикосновениям. И, может быть, так оно и есть. Может быть, мы все изголодались. Мы — ходячая катастрофа, крадущая эти моменты нормальности там, где можем.

— В нее, — командует Николай; его рука направляет бедра Ворона вперед. — Сейчас.

Ворону не нужно повторять дважды. Он устраивается у моего входа; толстая головка его члена тычется в меня. Его член стройнее, чем у Николая, но такой же длинный и изогнут в идеальной, легкой дуге. Его глаза находят мои, ища разрешения, хотя я его уже дала.