Охотясь на злодея (ЛП) - Кент Рина

Одна секунда.

Две.

На этот раз никакого удара. Нет. Потому что все просто замирает.

Но это всего лишь затишье перед бурей.

Вскоре после этого в центре моей груди начинается взрыв, резкий и всепоглощающий, но настолько правильный, что мне хочется, чтобы он никогда не заканчивался.

Все мое тело реагирует на одно лишь прикосновение наших губ. Живот скручивает, грудь сжимается, а сердце – блять, мое сердце чуть ли не выпрыгивает из груди в попытке дотянуться до него. Каждый нерв искрит. У меня текут слюнки от желания большего.

Еще.

Еще.

Это всего лишь его губы. Всего лишь поцелуй, который таковым даже не ощущается. Нет.

Я уже целовался, но это никогда не ощущалось настолько сокрушительно – а он даже не отвечает на мой поцелуй.

Этот поцелуй другой. Как все, чего я когда-либо хотел, но никогда не позволял себе иметь.

Мои глаза горят, и не уверен, то ли от растерянности, то ли от адреналина, то ли от чистой паники при осознании того, что мне это нравится.

Что мне нужно снова это почувствовать.

Что я хочу больше.

Я прижимаюсь к его губам глубже, нервно, но с жадностью. Мой язык, дрожа, скользит по его нижней губе. Все мое тело трясет, пока я прижимаюсь к нему, сердце колотится так яростно, что кажется, будто может не выдержать под тяжестью желания к нему.

Еще.

Мне нужно еще…

— Что, черт возьми, ты делаешь? — резкий голос разрезает тишину, как скальпель.

Я отшатываюсь, сердце уходит в пятки, губы все еще покалывает. Мир, о существовании которого я забыл, с грохотом обрушивается на меня, пока я смотрю на владелицу голоса.

Женщина стоит у закрытой двери, замерев, ее глаза широко раскрыты от ужаса, она сжимает руку на груди, словно я ее ударил. Платок полностью покрывает ее голову, лицо побледнело до призрачной белизны, а ее тело настолько худое, что я боюсь, как бы она сейчас не упала.

И просто пялюсь, словно меня поймали с поличным, когда я залез рукой в банку с печеньем.

Что, собственно, очень похоже на правду.

Наверное.

— Отойди от него, — приказывает она, и я понимаю, что все еще нависаю над Юлианом, держа его за руку.

Черт. Я отпускаю его так осторожно, как только могу, и встаю, слегка покачиваясь.

Мое горло сжимается, когда я нерешительно отступаю назад.

Женщина бросается к Юлиану и оседает на кровать, с любовью поглаживая его лицо.

Теперь, когда я не схожу с ума от чертовой паники, я замечаю, что она дрожит, ее кожа такая же бледная, как у Юлиана, какая-то болезненная и нездоровая. Скулы выпирают, едва покрытые плотью.

И все же я вижу сходство, карие глаза, идентичные правому глазу Юлиана, и поразительные общие черты лица.

Она, наверное, его мать.

Та самая, защищать которую, как он говорил, было его миссией.

Ее взгляд падает на меня, и она выпрямляется, словно может собой защитить от меня Юлиана, выражение ее лица становится жестким, хотя рука ее и дрожит.

— Кто ты?

— Меня зовут Вон. Вон Морозов. Я был в летнем лагере с Юлианом, и он спас мне жизнь, поэтому я хотел проведать его и… — я замолкаю, потирая рукой затылок, не зная, что сказать. Она и без того смотрит на меня так, будто ненавидит, а если продолжать напоминать ей, что ее сын находится в таком состоянии из-за того, что поймал за меня пулю, это сделает только хуже.

— И что? — спрашивает она. — Ты решил прийти сюда и разрушить его жизнь в знак благодарности? Подвести его к могиле?

— Нет, это не…

— Именно это бы и произошло, если бы в эту дверь вместо меня вошел его отец, — ее губы дрожат, и я испытываю чувство стыда, которого никогда раньше не ощущал.

Что, черт возьми, я делаю?

Я видел, как Ярослав избивал Юлиана до полусмерти. Знаю, что если бы это он нас увидел, могла бы разразиться настоящая война. И он, и папа думают друг на друга, а Ярослав, вероятно, еще больше взбешен из-за того, что жизнь его сына едва удалось спасти.

Так что одно только мое присутствие в Чикаго могло бы стать искрой, которая разрушит все. Наследие моих родителей. Жизнь Юлиана.

И ради чего?

Эгоистичного чувства?

Я позволяю своей руке безжизненно упасть вдоль тела и шепчу:

— Мне жаль.

— Если тебе жаль, пожалуйста, уходи и никогда больше не связывайся с моим сыном, — она пытается звучать твердо, но ее глаза меня умоляют. — Вы оба еще молоды, еще не познали этот мир. Что бы ни случилось, когда вы пытались выжить, это было всего лишь отчаянными мерами в отчаянной ситуации. В реальном же мире это ничего не значит. Я слышала, что ты умный мальчик, так что наверняка это понимаешь?

Я киваю, хотя в горле застрял ком, мешающий дышать.

— Юлик всегда был безрассудным и импульсивным, — она поглаживает его по волосам, мягко улыбаясь. — Даже когда я еще была им беременна, он все время пинался, не мог дождаться, когда же родится. Он ласковый мальчик, у которого душа нараспашку, и он погружается в чувства с головой, когда заботится о ком-то, но из-за этого у него проблемы с отцом, и это меня бесконечно беспокоит. Знаешь…

Она смотрит на меня, ее глаза ярко горят неестественным блеском.

— Когда он звонил мне из лагеря, он не мог перестать о тебе говорить. Вон то, Вон это. Он спросил меня: если бы он был больше похож на тебя, перестал бы отец ненавидеть и бить его, или он бы все равно нашел, к чему придраться?

Мое сердце покалывает, а руки сжимаются в кулаки. Я ненавижу Ярослава всем своим существом.

— Я сказала ему, что он идеален такой, каким он есть, потому что для меня это действительно так. Все, что произошло в моей жизни, стоило того, потому что у меня есть он и Алина, — она смотрит на меня, тяжесть ее взгляда пронзительна. — И я не позволю, чтобы ему причинили еще больше боли.

— Я тоже не хочу причинять ему боль.

— Но это неизбежно, даже если ты будешь просто находиться рядом с ним, — она тяжело вздыхает. — Я ведь не идиотка. Я прекрасно понимаю, что он вроде как влюблен в тебя. Он никогда ни о ком не говорил так, как о тебе.

Мои губы дрожат, и я плотно их сжимаю, потому что на один импульсивный удар сердца я раздумываю над тем, чтобы умолять ее позволить мне быть с ним, хотя бы еще одно мгновение.

— Но ты же знаешь, что это невозможно, правда? Вы не можете быть вместе. Нее знаю, как все устроено у вас, но здесь его убьют за то, что он связался с мужчиной. Хочешь, чтобы он умер, Вон?

Мой взгляд блуждает по нему, по его спокойному выражению лица и синякам, и я вспоминаю то чувство защиты, которое испытал, когда смотрел, как его отец его избивает.

Наверное, все началось тогда – эти опасные, безрассудные чувства, которые я не могу остановить.

А может, они начались, когда я впервые встретил его, и просто постепенно росли.

Но я должен это остановить.

Потому что его мама права. Все это закончится плохо, не только для нас обоих, но и для наших семей.

Судорожно вздохнув, я качаю головой в ответ на ее вопрос.

— Никогда.

— Тогда держись от него подальше, — слеза скатывается по ее щеке. — Прими это как предсмертное желание его больной матери. Я просто хочу защитить своего мальчика. Ты ведь понимаешь это, да?

Я хочу сказать гораздо больше, умолять ее позволить мне побыть с ним еще хотя бы минут десять.

Нет, пяти будет достаточно.

Но в итоге просто молчу.

Бросив на него последний взгляд, я киваю и ухожу, твердо намеренный полностью стереть любые чувства, которые начали расцветать во мне к Юлиану.

Убить их еще в зародыше.

Уничтожить до того, как они родятся.

Просто я отказывался признавать, что, возможно, оставил свое сердце в этой больничной палате, когда уходил.

Глава 35

Юлиан

Настоящее