Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Глава 4

Андре устроился на веранде, укрывшись пледом. Дед изъявил желание поговорить с ним и, по своему обыкновению, предпочел встретиться на свежем воздухе, а не в доме: он, как и Андре, любил прохладу. Обоим была по душе дождливая и ветреная погода, под стать их характерам. Они любили раскаты грома и не боялись ливня, мороза или бури.

Закутавшись поудобнее, он снова вернулся мыслями к Ирии, к ее сверкающим глазам, к неожиданному поцелую в губы. Она уехала всего несколько часов назад, а он уже тосковал по ней. Каким-то образом то страстное приветствие пробудило в нем что-то доселе спящее; нечто невыразимое поднялось из глубин его души и теперь шептало ему на ухо, что с этого пути надо свернуть. Но он так ее любил! За время учебы в университете ему довелось пережить несколько относительно долгих и относительно ярких любовных историй, но все они меркли пред сиянием ее светло-зеленых глаз, в которых находила свое отражение сама Галисия. По сравнению с невероятной Ирией все остальные казались бледными тенями, и ничего больше не имело значения. Одинокими днями в Саламанке он не переставал думать о ней, о ее светившемся умом взгляде, о привычке задумчиво закусывать нижнюю губу, о том, как изящно смотрится ее талия, когда она взлетает в гору, как просто и элегантно она наряжается для званого вечера. Ее черты навечно были вырезаны у него на сердце, и даже находясь в обществе других дам, он порой остро ощущал ее отсутствие. Он уже давно пытался избавиться от этой одержимости, молился о том, чтобы не поддаваться наваждению, но лишь усердная учеба помогала ему ненадолго отвлечься от мыслей о собственной тете. Наконец как-то ночью во сне он поддался желаниям тела и проснулся возбужденный, на влажных простынях и со смятением в христианской душе. «Тот поцелуй распахнул дверь, которую я теперь должен закрыть, но не знаю, хватит ли мне сил», – подумал он. Однако в душе Андре зародилась надежда, обрекавшая его на проклятие, убеждавшая, что тетя отвечает ему взаимностью. Он отчаянно мечтал, чтобы это оказалось правдой. И дикая, беспощадная бестия, известная также как любовь, стремилась поглотить его, обратить в пепел. Он четко ощутил это неудержимое влечение прошлой ночью. Оно охватило его с такой силой, что сон покинул его. Он забыл себя от желания и тайком прокрался в покои своей тети. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, он замер, долго и потерянно вглядываясь в лицо Ирии, обрамленное медовыми локонами. Так он и стоял, подобно статуе, тая в себе всю страсть мира, терзаемый грехом похоти по отношению к той, кем обладать не может, проклятый, обреченный тянуться к запретному плоду, ведомый шепотом алых демонов, побуждавших его обнять ее в надежде предаться совместному безумию. И хотя откуда-то из глубины доносился голос разума, кричавший, что он должен уйти из ее спальни, возможно, уйти из дома, и что если его обнаружат здесь, то он запятнает честь тети, он продолжал стоять. Напротив, он, очарованный, коснулся шелка ее волос и, заглядевшись, мягко поцеловал в губы. Она пошевелилась во сне, и страх быть пойманным набросился на него, точно дикий зверь. Он сбежал в расстроенных чувствах и рухнул в свою постель, мечтая провалиться в сон. «Да что с тобой такое, глупец? – покаянно спросил себя он. – А если бы она проснулась, если бы тебя застали в ее спальне? Эгоистичный безумец. Она ничем подобного не заслужила». Все это было сумасшествием, лихорадочным бредом, вызванным воспоминанием о ее поцелуе. Поцелуе, в котором, безусловно, не было пылкой страсти, поцелуе невинном и сестринском.

– Ай, малец, как же ты возмужал! – услышал он вдруг с другой стороны веранды.

Андре подскочил от неожиданности: ему вдруг показалось, что говорящий может прочесть его мысли. Обернувшись, он увидел Сельсу, свою няню: от ее широкого лица и ласкового взгляда исходил свет, одежда, напротив, была темной. Волосы покрывала косынка, в руках были дорожные сумки.

– Я приехала сразу же, как услышала, что вы вернулись, – добавила старушка. – Ваш дед послал за мной старшего пастуха Фернана с экипажем.

– Эх, нянюшка, – Андре крепко обнял ее, – вы не представляете, как я по вам скучал.

Нянюшка – так Сельсу звали в семье – была им как родная. Она жила в доме еще со времен прапрадеда Мартина, к которому поступила на службу десяти лет от роду. Она же и похоронила Мартина и его супругу Агустину, когда тех убили французы, явившиеся с Великой армией Наполеона насаждать свой закон. Нянюшка вырастила три поколения Кастронавеа: деда Доситеу, потом отца и, наконец, их – Ирию, Амиля и Андре, Баси и Матильду – и была настоящей опорой для семьи. Восьмидесятидвухлетнюю няню в имении обожали все.

Андре слегка отстранился, взял ее родные шершавые руки в свои и расцеловал в обе щеки. В ответ она наградила его единственным поцелуем и, как обычно, засмущалась, когда он погладил ее по щеке: хотя Сельса была очень доброй и любящей, когда дело доходило до поцелуев, на ласку она скупилась. Кто-то мог бы решить, что она холодна или что ей претят нежности, но в действительности ей попросту делалось неловко. Именно из-за своей стеснительности она казалась столь сдержанной и немногословной. Пребывание в центре внимания казалось ей страшной пыткой. Сельса тут же заливалась румянцем и молилась, чтобы про нее поскорее забыли: она всегда старалась держаться в тени. Поэтому, когда Андре гладил ее по щеке и всячески ластился, или, веселясь, говорил какую-то дикость, чтобы она забавно повозмущалась, или бросался плясать перед ней чечетку, она прикрывала рот рукой, смущенно посмеиваясь, и говорила: «Ой-ой-ой, сеньорито Андре, да вы с ума сошли».

– Я собирался заехать к вам в Фитойро сегодня утром, – сказал он. – Но раз вы тут, надеюсь, что погостите подольше.

– Для того я и приехала, сеньорито. А дед? Он дома?

– Да, он скоро закончит обсуждать виноградники с Хулианом, что из Трабасос. Ах, няня, как же я вас люблю!

– А я-то вас как, соколик мой ясный, – привычно повторила она, и Андре захлестнула волна любви к старушке, от которой он всю жизнь видел одну лишь доброту. – А что наши Ирия с Амилем, они тоже по дому бродят?

– Нет, они недавно отправились в окрестности Рубьяны. Вернутся через пару дней.

Она кивнула.

– Славно, славно, пойду тогда оставлю это все, я привезла немного шоколада и испекла эмпанаду, которую вы так любите, – сказала она и снова взялась за сумки, чтобы зайти в дом.

Андре тут же преградил ей дорогу и забрал тяжести.

– Погодите-погодите, не утруждайтесь, не в ваши годы, – сказал он и позвонил в колокольчик, чтобы слуги вышли им помочь.

Дверь открыл Висенте, старший лакей и камердинер деда. Увидев Сельсу и ее сумки, он щелкнул пальцами, подозвав двух привратников, и те аккуратно забрали вещи.

– Сеньора Сельса, как вы? – спросил Висенте. – Мы ждали вас вчера.

– Знаю, но я уже не та, что прежде, Висентин, – мирно ответила она, заходя в дом.

– Что-то, видно, нашло на старшего пастуха, раз он не помог вам подняться по парадной лестнице.

Сельса только отмахнулась. Все знали, что скромная нянюшка скорее предпочтет закрыть глаза на чужие промахи в ущерб себе, лишь бы не видеть разногласий. Случись таковые, она тут же грустнела и незамедлительно прилагала все усилия, чтобы избежать ссоры, особенно если сама была ее причиной. Однажды нынешняя экономка, Нэвес Нуньес, которая на тот момент проработала в доме всего несколько месяцев и еще не знала Сельсу, увидела, как та поправляет скатерть и салфетки. Нэвес осведомилась у нянюшки, кто она, и, услышав в ответ, что она няня, отчитала ее за то, что берет на себя чужую работу. «Держитесь в рамках своих обязанностей, сеньора», – сказала ей Нэвес. Бедняжка Сельса молча вышла из комнаты, пристыженная и со слезами на глазах. Когда дед Доситеу узнал о случившемся, он созвал всю прислугу и объяснил, как много значит для семьи эта женщина и что больше подобного никогда не должно произойти. «Сельса заслужила право делать в доме все, что посчитает нужным, и никто ей не указ», – сказал он, а потом повернулся к няне: «Вы часть семьи, и если кто-то здесь этого не понимает, ему не место в этом доме. Сеньорита Нуньес, собирайте вещи. Вы свободны». Раскрасневшаяся Сельса только кивнула, надеясь, что на этом споры закончатся. Однако потом, оставшись наедине с дедом, она попросила его не увольнять Нэвес, ведь та не виновата: она же ничего не знала про Сельсу и ее историю. Доситеу ни в чем не мог отказать нянюшке – та заботилась о нем с семи лет – и потому сразу согласился. И надо сказать, что донья Нэвес держала дом в идеальном порядке, и, если спросить у нее, где найти ту или иную вещь, она всегда знала ответ; дед полагал ее одной из лучших своих служанок.